Ураган

Астуриас Мигель Анхель

Лино схватил ее, горя желанием поцеловать, но она ускользнула, ослепительно сверкнув зубами под покровом жаркой звездной ночи. Глаза козы — только морской, впалый лоб, черные гладкие волосы, влажные от соленой воды и пота жгучей женщины.

— Лино Лусеро, ты не можешь взять меня к себе в дом, потому что там спят не так, как я.

— Как же ты спишь?

— На матрасе из пены, в простынях из глубинной воды.

Он поймал ртом ее губы. Послышался тихий стон, когда, уклоняясь от поцелуя, она повернула шею и прижалась головой к земле банановой рощи — сырой, пористой,

с песком, еще хранящим под холодной, зернистой и как бы металлической поверхностью остатки солнечного жара.

— Лино Лусеро не может взять меня к себе в дом, потому что там не пьют того, что пью я, — морской водички.

Скользкая, будто вся в мыле, она вырвалась из объятий Лино и пустилась наутек — хвост крутился словно вихрь и нес ее с быстротой ветра. Лино гнался за ней, но поймать не мог. Наконец он догнал «ее. Она далась ему в руки. Он прижал ее к груди, прильнул всем телом и поцеловал взасос. Она смеялась, переводя дух, невинно резвясь, а глаза блестели от жары.

Косматый беспокоился о Лино и, разыскивая его, не пожалел ног. Тем временем их приятели отправились на рыбную ловлю и помогали знатокам забросить сети, но не в море, а в устье безбрежной реки — там, где вода неслась по узким бороздам из тины, песка, веток, там, где жабы, скалистые уступы, гниль.

Макарио Айук Гайтан привел Лино к рыболовам; с берегов кричали:

— Выловите мне славную рыбку!

— Мне самую красивую!

— Согласен на аленький ротик! Косматый протянул Лино гитару.

— Гитара, — сказал он ему на ухо, — похожа формой на твою зазнобу, только хвост у нее вверху.

И Лино Лусеро, прежде чем заиграть, щупал и гладил гитару, водил пальцами по струнам, и дрожь струн передавалась ему.

— Где ты, где ты, голубица,

неужели умерла?

Вся душа моя томится

с той поры, как ты ушла.

— Я рыдала и страдала,

горевала по тебе,

и плакучей ивой стала,

покорившись злой судьбе

^[28]

Рыбаки на берегу прохаживались около костров, зажженных, чтобы отпугивать ягуаров, чьи шаги по опавшей листве становились слышны, как только немного стихал грохот моря, а главари перекидывались в карты и потягивали ром из горлышка бутылки.

Исполнив песню, Лино Лусеро вновь удалился. Глаза у него слипались от наводящей спячку полночной жары, тело, покрытое крупными каплями пота, было цвета лимонно-желтой глины.

Он схватил ее за волосы и притянул к тому месту, где перед тем лежал, глядя, как с ревом разбиваются о берег свирепые волны. То был банановый ствол и в то же время — женское тело. И он приник к нему, чтобы целовать без конца, молча, ничего не видя и не слыша. Весь — трепет души и плоти.

Тишину нарушал только рокот моря, а кроме моря — лишь тяжелое

дыхание Лино, ставшего зверем; а она стала человеческим существом, хоть и лилась водяными струями, отражавшими алмазы звезд; она — бесконечно глубокая, как безмолвие, царившее в устье реки.

— Отстань! — крикнул Лино Лусеро.

— Нет, старина, я тебя не брошу, неровен час утонешь! — говорил Айук Гайтан, увлекая юношу за собой к кострам лагеря. — Пропусти глоточек, глядишь, оно и пройдет…

— Ладно…

И Лино не выпускал бутылку, пока Макарио ее не отнял, — одним духом проглотил почти полбутылки рома!

Подошло время вынимать сети, и завязался спор. Некоторые предлагали бросить в воду барбаско, чтобы сок этого растения оглушил побольше рыбы и можно было похвастать уловом.

Лино Лусеро точно обезумел. Он пришел в неистовство из-за того, что в море решили бросить яд. Просто голову потерял. Кто-то в изумлении крикнул:

— Эй, ты, можно подумать, у тебя в воде родня! Лусеро выхватил из-за пояса мачете и замахнулся, но противник выбил у него нож; несколько человек поспешили убрать оружие.

— Нет, так нельзя! — воскликнул кто-то. — Этот молокосос напился и сразу лезет в драку!.. Всыпать ему по первое число! Кто не умеет пить, пусть не подходит к бутылке… Пить должны настоящие мужчины, а тебе, Лино, заказано…

После приступа ярости Лино обмяк как тряпка. Когда у него отняли мачете, он на коленях молил, чтобы в воду не кидали барбаско, заклиная рыбаков самым святым.

Макарио, желая унять ссору, стал объяснять:

— Ребята, я про своего дружка знаю, а потому вам говорю: дело в том, что он влюбился в женщинурыбу…

Все мрачно замолчали, ворочая в уме вопросы и ответы. Парень, которого хотел обезглавить Лино, подошел и обнял беднягу.

— Прости, Лусеро, я не знал, что ты под мухой и веришь в такие чудеса!

— Ладно, не будем бросать барбаско. Кто хочет играть в карты? Созвать всю компанию!

Лино начал играть с неохотой, но потом стал выигрывать, да еще как выигрывать! Стоило ему пожелать себе карту, и она немедленно приходила. Он загадывал, и загаданное сбывалось.

Один из игроков подошел и сказал ему:

— Давай играть на пару, может, женщина-рыба приносит счастье и мне чуток перепадет.

— Верно сказано, пусть и мне хоть немного достанется!

— Дайте ему гитару, — посоветовал третий. Пусть лучше поет, чем нас общипывать. Везучий ты, Лино. Твоя рыба научила тебя угадывать карты!

Рыбы в вынутых сетях задыхались на суше, метались, как ошалелые, выпучив круглые остекленевшие глаза. Жгучий голубовато-золотой свет утренней зари заливал бесконечную зеленую гладь моря и зеленую тьму банановых рощ.

Лино пел надтреснутым голосом:

Рыбка, странница морская,

приплыви, побудь со мной!

Я рыдаю и страдаю,

околдован злой тоской.

Я навеки уезжаю,

покидаю край родной,