Ураган
Шрифт:
Сейчас он не рассердился на жену, которая забыла подбросить лошади корму. Наоборот. Это оказалось даже кстати: ему хотелось самому пойти в конюшню и подольше побыть с лошадью. Кто знает, когда он увидит ее снова, да и увидит ли?
Когда Го Цюань-хай подошел к конюшне, ему показалось, что там никого нет. Он распахнул дверь и заглянул внутрь. Лошадь лежала у дальней стены, а возле нее копошилось что-то блестящее.
— Иди скорей сюда! — радостно позвал жену Го Цюань-хай. — Смотри! Ожеребилась.
Жена поставила
— Где, где жеребенок? — запыхавшись от волнения, спрашивала Лю Гуй-лань.
— Ты почему босиком бегаешь? — с укором заметил муж. — Ступай обуйся.
— Это тебя не касается, — отмахнулась она. — Где жеребенок?
Жеребенок барахтался и силился подняться. Весь мокрый, он дрожал от холода.
Го Цюань-хай оборвал пуповину и, укутав жеребенка старым мешком, бережно понес его в комнату.
— Клади на кан. Ему холодно, бедненькому, — суетилась Лю Гуй-лань.
На кане жеребенок возобновил попытку подняться. На момент ему удалось встать, но ноги разъехались в стороны, и он снова повалился.
Это так рассмешило Лю Гуй-лань, что она своим громким хохотом разбудила соседей. Прибежал старик Тянь.
— A-а… вон оно что! А я-то ничего и не слыхал… Да какой же красавчик! — Старик потрогал рукой кан. — Да разве же так можно? Совсем ведь кан холодный. Растапливай, растапливай скорей! Погоди, вот здесь ему будет теплее, — решил Тянь, укладывая жеребенка на ворох кукурузных листьев.
Лю Гуй-лань отправилась в кухню и, присев на корточки, стала растапливать печь. Вспыхнувший огонь ярко осветил ее раскрасневшееся лицо и коротко остриженные волосы.
Подождав, пока печь разгорится, Лю Гуй-лань подложила дров и вернулась в комнату.
Го Цюань-хай вытирал жеребенка тряпками, а старик Тянь, глядя с умилением на новорожденного, рассказывал:
— Мать его, которую Фан отдал за долги Добряку Ду, считалась у помещика лучшей лошадью. Так что этот жеребенок хороших кровей. Ты только посмотри на копыта. Лошади с такими копытами — лучшие бегуны. Годика через два надо будет его и к работе приучать.
— Это уж ты, старина Тянь, будешь на нем работать. Ведь он тебе обещан, — улыбнулся Го Цюань-хай.
— Нет, я не возьму.
— Как же так? Я никогда не беру своих слов обратно.
— Спасибо тебе, председатель, а только я все равно не возьму. Как можно!.. Тебе самому понадобится…
— Ну, об этом после поговорим. А впрочем, и говорить нечего. Дело решенное.
Го Цюань-хай обернулся к жене:
— Вот тебе, Гуй-лань, мой наказ: когда этот жеребенок сможет обходиться без матери, привяжешь его в конюшне старика Тяня, запомни.
— Хорошо, запомню… — послушно ответила жена.
Когда старик ушел, Лю Гуй-лань спросила у мужа:
— Уже подходит время вывозить навоз на поля, как же мы без лошади обойдемся?
— Попросишь
Когда жена, задав лошади корму, вернулась обратно, Го Цюань-хай сидел возле жеребенка и расчесывал его гребнем.
Лю Гуй-лань прилегла, но спать не хотелось, и она принялась вслух мечтать о том, как заживут они в этом году. Что прежде всего надо будет обзавестись собственной телегой. Что скоро опоросится свинья и можно будет продать поросят. Что необходимо подумать и об огороде: посадить побольше лука и овощей.
— Ты говорил, что любишь сладкий картофель. Я уже просила старика Тяня достать хороших семян. Он обещал. Теперь у нас с тобой своя земля и можно сажать все, что тебе нравится…
Го Цюань-хай молча покуривал и думал о том, какой удар он должен нанести всем ее мечтам…
Лю Гуй-лань взяла жеребенка на руки и, качая его, как качают детей, гладила по мягкой бархатной спинке.
— Спи, моя крошка, спи, — прошептала она и тут же залилась звонким смехом, но вдруг, вспомнив что-то, умолкла и покраснела до кончиков ушей:
— Го Цюань-хай… Я забыла сказать тебе, что…
Муж не понял и удивленно спросил:
— Что с тобой?
Она еще гуще покраснела и, запинаясь, ответила:
— Я… у меня… Не знаю, в чем дело? Может быть, я заболела… только думаю… — Она уткнулась лицом в гриву жеребенка и замолчала.
Наступила пауза.
— Старик Сунь уверяет, — снова заговорила Лю Гуй-лань, — что Сунгари вскроется в этом году «по-граждански» и урожай должен быть хорошим. Вместе со стариком Тянем мы засеем пшеницей три му и намелем столько муки, что, когда опять настанут новогодние праздники, будем целые две недели варить пельмени… — Она легонько шлепнула жеребенка. — Ты не болтай, не болтай ногами, малыш! На тополях, — продолжала она, — всюду почки появились и даже лопаться стали. Скоро и цветочки распустятся. Пастушок говорит, что на сопках снега уже нет и дикая яблоня начала распускаться. Да! Он вчера принес тебе в подарок какую-то палку. Говорит, что это барбарис.
Она достала из-под цыновки длинную желтоватую палку:
— Вот, возьми. У Цзя-фу уверяет, будто из коры барбариса делают лекарство, которое понижает жар в теле, а кроме того, если из него вырезать палочки для еды, то они, случись в пище какой-нибудь яд, сразу же начинают дымиться. «А так как он боролся с реакционерами и они на него злы, — добавил при этом У Цзя-фу, — и от них можно ждать любого вреда», то эти палочки сослужат тебе службу. И верно, подмешают, чего доброго, какой-нибудь яд. Выстругай из этого палочки, а то я очень боюсь за тебя…