Упырь
Шрифт:
— Я что, — краснеет Стёпка. — Но ведь правда же. Юдин, он за кого? Он не за тех, не за этих. Не за деньги он. Он за сатану своего! Я не к тому, что есть сатана какой-то, но для Юдина он есть, иначе зачем же такое творить… Вот я и веду, что сатана Юдина хранит, иначе как же он, три пули же вы в него, я сам видел.
— Видел он! — шикает Остенберг. — Я тоже много чего видел. В Одессе видел, при царизме. Взяли мы по наводке шайку, они в доме литераторов собирались, типа поэты-мистики, бледные руки, луна, фонари, Анна Ахматова. У них, поэтов, подвальчик был, а в том подвальчике гробы,
К вечеру того же дня увидали красноармейцы дом. Он стоял в стороне от дороги, посреди поля, одинёшенек. А по пути к нему загнанный чёрный конь обнаружился.
Берёт Остенберг ординарца Третьяка и ещё двоих — и к дому. Пальцы на шашке пляшут. Чует, чует зверя.
Странный дом вырос посреди поля, кособокий, недобрый. А старуха встречает их самая обычная.
— Добрый день, мать. Мы — представители единственной легитимной власти, власти большевиков, Красная Конница имени товарища Будённого. Про Ленина чулы?
— Не чула.
Старуха-то не совсем старуха, ей лет пятьдесят, но лицом суха и морщиниста, волосами седа, глазами холодна.
— Так мы вам газеты дадим, почитаете, — Остенберг кивает подчинённым, чтобы дом обошли.
— Я, мил человек, неученая, читать не могу.
— Что ж, вы здесь одна живёте, или как?
— Одна.
— А что же, мать, там за лошадка дохлая валяется?
— А это сына моего, — не смущается женщина. — Ко мне в гости сын прискакал.
— И кто же ваш сын, позвольте спросить?
— Так вы его знаете. Васька Юдин. Вы же, небось, мил человек, его и подстрелили.
Выхватывает комбриг наган, сердце стучит сильно, и сила по рукам разливается.
— Где он?
Не боится нагана женщина.
— В сарае.
— Сколько с ним?
— Один он. Друзья его принесли, а сами дальше поскакали. Часа два назад, вы их ещё догоните.
«Так вот оно, что, — думает Остенберг, рысцой двигаясь к сараю. — Была-таки логика в маршруте Упыря. Он домой от нас шёл, матушку повидать».
Комбриг замирает у сарая, даёт немые команды Третьяку. Ординарец вышибает двери ногой и отскакивает от прохода. Ждут красноармейцы, слушают тишину над полем, тишину под большим темнеющим небом.
— Ты здесь, Юдин? Отвечай!
— Не ответит он вам, — смиренно говорит хозяйка странного дома. — Его уже мёртвым принесли.
Остенберг недоверчиво хмурится. Заглядывает в сарай. На полу, среди сухих пучков травы лежит тело его врага.
Комбриг входит, не опуская пистолет.
Атаман лежит на спине, одетый в красные шаровары с лампасами и ботфорты. Рубаха расстегнута, глаза открыты. В груди три пулевых ранения. Чуток не хватило пулям, чтобы в сердце попасть.
Комбриг прячет наган.
«Вот ты, значить, какой, Упырь», — думает он. Облегчение и радость смешиваются с досадой. Слишком спокойный конец для человека, столько жизней сгубившего. В родительском доме, рядом с матерью…
Юдин не стар — лет тридцать
— Здоровый, гад, — подаёт голос Третьяк. — С такими дырками три дня от нас ходил!
Но Остенберга больше интересует другое.
Он опускается на одно колено, смотрит в глаза мёртвеца. Там тьма, там нет и никогда не было души. Разные глаза видел комбриг Остенберг, но чтоб голова у него закружилась от бездны в глазах — такого не случалось.
— Не будет у тебя спокойной смерти, атаман, — сквозь зубы клянётся Остенберг.
Он вытаскивает из ножен саблю.
— Постойте! — кидается в ноги женщина.
— Да знаешь ли ты, старая, кого родила? Знаешь ли, что творил твой сын? Как он людей мучил: женщин, детей? Какая кличка у него была: Упырь? Ты, сука, знаешь?
— Знаю, пан, — восклицает женщина, потеряв, наконец, контроль. — Всё знаю, но и вы знайте, что я мать. Пусть упыриная, но мать! Дайте мне попрощаться с ним. Он шёл ко мне, я его много лет не бачила, дайте попрощаться! А потом делайте что надо, он заслужил.
Остенберг отталкивает женщину, плюёт, но саблю прячет и выходит на улицу. Красноармейцы — за ним.
— Что задумали, командир?
— Задумал власть советскую укреплять и авторитет Красной Армии поднимать. Голову Упыря по сёлам повезём. Пусть видят люди, кто их спас. Чтоб другим кровососам неповадно было.
— А дальше что? Станем догонять оставшихся юдинцев?
— Пущай бегают. Мне бегать надоело. На днепровскую линию пойдём, там бои, там австрияки.
Красноармейцам нравится его решение.
— Сегодня и выпить можно, — разрешает Остенберг вдогонку и поворачивается к сараю: — Попрощалась?
Лицо старого комбрига вытягивается от удивления. Он врывается в сарай сломя голову, к телу атамана, к нагнувшейся над ним женщине.
Мозг его не в силах расчленить то, что он видит.
Мать Юдина абсолютно голая, она запрокинула голову к потолку, губы её бормочут что-то на незнамом языке, а зрачки закатились под веки, и страшна она, как чёрт. А мёртвый сын лежит головой на её коленях, и она придерживает руками свою длинную отвисшую грудь. Она суёт морщинистый сосок в мёртвый рот сына, будто кормит его, и, вот дела, белое молоко течёт из соска, по синим губам, по бороде.
Картина эта настолько дикая, что Остенберг прерывает её, не раздумывая. Он выхватывает наган, приставляет его к виску сумасшедшей ведьмы и стреляет в упор. Женщина падает, молоко продолжает течь по старому телу.
— Ну и ну, — шепчет Третьяк.
Остенберг же молча отсекает Юдину голову, как и планировал.
Так устроены человеческие глаза, что одну и ту же вещь можно увидеть страшной ночью и смешной днём. Вот и случай с мамой Упыря, заставивший похолодеть опытного бойца Остенберга, на следующий день выглядел забавным эксцессом, казусом, почти анекдотом. Его и пересказывали, как анекдот: мол, до чего жуток был атаман, а помер с мамкиной титькой во рту. К анекдоту прилагалось доказательство.