Упрямый хутор
Шрифт:
– Мне домой - направо. Вот по этой дорожке, в балку. Домой... Когда мы теперь наш хутор заново отстроим?.. Харитон Акимыч говорил: у вас на Кубани нет ни матери, ни жены. Вам же все равно. Приезжайте после войны к нам жить, товарищ лейтенант!
– У меня на Кубани невеста...
– Невеста?
– Шевельнула вожжами, лошади пошли.
– Ждет вас?
– Не знаю. Писем не получал... Этот серый сейчас захромал или это у него давно?
– Раненный был в ногу. Зажило, а хромает. Теперь так и останется.
Дорохин
– Куда ж это вы решили меня проводить? До самой каменоломни?
– Вон до того белого кустика.
– То - слива, дичка. Кто-то семечко уронил, выросло. Цветет одна, при дороге... А я мечтала: вот бы хорошо, если б вы у нас остались! Вы нас от немцев освободили, вам тут и жить! Мы бы вас уважали, дом хороший построили бы!
– Наше солдатское дело такое, Дуня, - далеко наперед нельзя загадывать. Не знаем, что с нами завтра будет, кто из нас до конца войны доживет...
– А приехали бы?
– Вот что дома - не знаю. Не пишут мне...
У белой, в цвету, будто обсыпанной снегом, сливы-дички Дуня остановила лошадей.
– Киньте цигарку!
Дорохин в две глубокие затяжки докурил папиросу, кинул.
Взяв вожжи в правую руку, Дуня склонилась через грядку, сильно, до боли, обняла левой рукой Дорохина за шею, жарко поцеловала в губы... Дорохин чуть не задохнулся невыпущенным из легких дымом... Засмеялась, хотела сразу - по лошадям и удрать. Но не тут-то было. Обшлаг рукава кофточки зацепился на плече Дорохина за пряжку ремня планшетки.
– Ой!
– смущенно, тихо вскрикнула Дуня.
Пришлось еще склониться к нему, чтобы отцепить рукав. И еще раз поцеловала его.
– Кубань далеко! Не обидится ваша невеста. Не увидит!
Привстала на колени, дернула вожжами, свистнула. Лошади тронули шагом.
– На моих рысаках не ускачешь.
Опять засмеялась, хлестнула кнутом. Рослые, худые одры раскачались, побежали крупной верблюжьей рысью. Повозка загремела по каменистому дну балки...
Дорохин покрутил головой, пробормотал ошалело: "Ну и ну!", поднял с земли пилотку и не успевший погаснуть окурок, жадно, обжигая пальцы, затянулся. Стоял на дороге, пока светлое пятнышко Дуниной кофточки не исчезло в темноте. Повторил, улыбаясь: "Ну и ну!" - и побрел назад в хутор, оглядываясь и прислушиваясь к цокоту колес в балке...
Когда тягачи подошли к берегу Миуса - уже гудело по всему фронту. Немецкие батареи били беглым огнем, вспышки орудийных выстрелов по ту сторону луга за бугром полыхали, как зарницы. Немцы били пока что не по хутору Южному, а вправо, по селу Теплому, - видимо, там почудилось им наибольшее скопление "танков".
Дорохин, посвечивая фонариком, указывал дорогу.
– Держи за мною!
Отвел один тягач подальше от берега, вторую и третью машины развернул в затылок первой.
– Это
– спросил один водитель тягача.
– Кто здесь старший?
– Вот председатель колхоза, - указал Дорохин на Харитона Акимыча.
Старик был уже на берегу, оделся. В воде возился один Головенко.
– Этот дед?.. Магарыч будет, председатель?
– Понимаешь, товарищ, какое положение, - гастроном еще не открыли в хуторе. Со дня на день ожидаем - доштукатурят потолки, люстры повесят, прилавки покрасят, навезут коньяку, шампанского...
– Я не про сегодня спрашиваю. После войны приедем - угостишь?
– Об чем вопрос? Пир горой закатим!
Водители сцепили машины кусками стального плетеного троса.
– Кто там - пройдет вдвое?
– спросил Дорохин Головенко.
– Пройдет... Давайте конец, - отозвался замерзающий в реке тракторист.
– Держи!
– Пробуем, что ли, товарищ лейтенант?
– спросил, усаживаясь в кабину, водитель головной машины.
– Нам тут долго нельзя маячить. Приказано курсировать туда-сюда.
– Пробуйте. Бородач, завязал?
Головенко пускал пузыри, нырял.
– Ух, глубоко! Киньте мне болт с гайкой. Тут петля, на болт возьму...
– Я вылез, товарищ лейтенант, - сказал Харитон Акимыч.
– Невтерпеж! Ему все же не так холодно - у него одна нога деревянная.
– Эй, браток, довольно тебе нырять! Трогаем? А?
– Все... Готово!
Харитон Акимыч перекрестился:
– Господи благослови!
– А ты, дед, оказывается, религиозный, - сказал Дорохин.
– Какое религиозный! Десять лет не говел. Так, прибегаю в крайнем случае...
Моторы взревели. Уже нельзя было разговаривать обыкновенным голосом, нужно было кричать.
– Кузьма!
– закричал Харитон Акимыч.
– Греби прочь! Трактор вытащили - тракториста задавим!
Видно, все же крепко засосало речным илом за полтора года "утопленника" - три гусеничных шестидесятисильных тягача буксовали на месте, трос натянулся, как струна, а груз в воде не подавался.
– Стой!
– закричал Дорохин.
– Так не пойдет. Недружно берете. Давайте по сигналу, на фонарик, разом! Смотрите все сюда. Зеленый цвет: "Приготовились!", красный: "Взяли!"
Сто восемьдесят лошадиных сил рванули разом. Что-то тронулось, забурлило в воде.
– Идет! Давай, давай!..
Моторы ревели на полном газу. Тягачи буксовали... Лопнул трос... В хуторе, в садах, разорвался первый снаряд, пущенный немцами в эту сторону.
– Перелет... Ныряй, Кузьма!
– сказал Дорохин.
– Вчетверо пройдет?
– Пройдет, - содрогаясь всем телом, полез в воду Головенко.
– Надо было сразу вчетверо...
Второй, третий снаряды легли на лугу, но в стороне, метрах в двухстах.