Уорлегган
Шрифт:
— Мне кажется, что Элизабет он любит больше.
Когда она встала, никто не проронил ни слова.
— Что ж, если сегодня день признаний, — наконец проговорил Фрэнсис, — то могу я кое-что сказать о тебе самой, Демельза?
— Конечно.
— У тебя всего один недостаток — ты слишком мало себя ценишь.
— О, я постоянно о себе думаю, Фрэнсис. Ты бы удивился.
— Я не удивился бы ни единой твоей мысли или поступку, кроме этого. Ты пришла сюда дочерью шахтера, вошла в эту старинную и неприкаянную семью и всем сердцем приняла ее принципы. Ты ошибаешься по поводу собственной значимости,
— Ты очень добр, — Демельза тепло взглянула на него.
— Добр. Вот видишь. В этом ты вся.
— А разве это не так? Я думаю, что да. Но, Фрэнсис, все не так просто, как кажется. Я сравниваю себя с твоей женой, такой прекрасной, имеющей также превосходное происхождение. И не только. Она — первая любовь Росса. Как можно тягаться с совершенством?
— Не верю, что Росс может быть настолько глуп. Я думал, он перестал... Полагаю, дело просто в еще большем уважении к тебе, твоей независимости. Может, с моей стороны это звучит как предательство Росса, но это правда. Смотри на его чувства к Элизабет как на нечто призрачное, раствори его своим теплом, теплом твоей крови и здравым смыслом. Как она может выстоять против этого?
— Кровь у Элизабет тоже горяча.
Фрэнсис снова пару минут помолчал.
— Мне не хотелось бы говорить об Элизабет плохо, но если ей чего-то не хватает, так это совершенства. Как и любому другому. Даже совсем мало тебя зная и заметив, какое впечатление ты производишь на мужчин, я бы решил, что ты вполне способна удержать Росса, если пожелаешь.
Демельза взглянула на него с улыбкой.
— Не стану говорить, как ты добр, но поблагодарю.
— Я не могу утверждать за других, но все же вполне уверен. Так что избавься от чувства, что тебе сделали одолжение, приняв в нашу семью.
Демельза стояла не шевелясь, задумчивая и юная, скорчив кислую гримаску.
— Я подумаю над этим, Фрэнсис. Наверное, это даст мне пищу для размышлений на весь вечер!
— Подумай и над первой частью тоже.
— Нет, только не над этим.
— Да, и над «этим». — Фрэнсис наклонился и поцеловал её в щеку. — Нельзя освободиться от последствий собственного поведения. Я достаточно долго пытался.
Когда Фрэнсис возвращался в шахту, снова полил дождь. Излив перед Демельзой гнетущие мысли, он впервые за долгое время примирился с самим собой. Он говорил, поддавшись порыву, но давно уже желал ей рассказать, примириться не только с Демельзой, но и с собственной совестью.
То, как она восприняла новости со свойственной ей прирожденной способностью исцелять, позволило Фрэнсису почувствовать себя лучше. Он понимал, что её отношение, как и Росса, не оправдывает его поступка, но делает их дружбу более честной с его стороны.
Фрэнсис прошел в сарайчик для переодевания и взял кое-какие свои вещи. Он добрался до шахты почти машинально. Лошадь осталась в конюшне Нампары, и он не намеревался снова спускаться в шахту. Но сарай был пуст, и
Его собственный дом угнетал, как и Элизабет. Фрэнсис знал, что радостное расположение духа довольно быстро закончится, но пока ему не хотелось расставаться с этим настроением. Он начал облачаться в старые рабочие штаны и шерстяную куртку.
Под дождем копошилось несколько человек. В помещении подъемника один из братьев Керноу возился с большим насосом, пока тот всасывал и выливал воду. Когда вошел Фрэнсис, Керноу коснулся шляпы в знак приветствия и шагнул навстречу, поднырнув под огромным рычагом, когда тот качнулся вниз.
— Спуститесь вниз, сэр? Нед Ботрелл может пойти с вами.
— Нет, не стоит. Я не буду взрывать, только осмотрю обвалившуюся от взрывов породу.
Через минуту Фрэнсис уже спускался по лестнице основной шахты. С нее, точнее с жилы, в ней проходившей, когда-то и началась эта шахта, поэтому ствол вел не прямо вниз, а с сильным наклоном — как жила шла, так её и разрабатывали.
На третьей площадке и на двести сороковой ступеньке Фрэнсис остановился — на уровне тридцати саженей. Вся эта часть шахты была покинута, остальные шахтеры трудились ниже.
По пути к тому месту, где они сегодня утром проводили взрывные работы, Фрэнсису приходилось протискиваться через узкие расщелины, в которых едва хватало пространства для кирки. Он карабкался по кучам щебня в высоких пещерах с эхом, как в нефе собора, огибал огромные ямы с отвалами и забирался вглубь все дальше и дальше, следуя по пути шахтеров прошлого, за медной жилой. Наконец, он достиг подземного вала или «ветерка», как его еще называли, с останками старой лебедки, и скользнул в шахту, будто через каминный дымоход, к большой узкой расщелине, где они уже побывали сегодня утром.
Фрэнсис увидел, что с тех пор как они ушли, уровень воды понизился на один фут в результате взрывов, но вода, видимо, еще не нашла путь в самую глубину.
Воздух был спертый и тяжелый, а единственный источник света — свеча с пеньковым фитилем у него на шляпе — мерцая, освещала окрестности. Он работал в течение получаса, убирая куски породы из горловины туннеля, но, похоже, вода больше не прибывала. Не только воздух, но вода были теплыми, и через какое-то время Фрэнсис пробрался в другую выработку, в шести футах над уровнем воды, и обнаружил, что она не мелкая, как казалась снизу, нет, она резко поворачивает и увеличивается в высоту, так что он мог стоять не нагибаясь.
Заинтересовавшись, он прошел футов сто вперед, то тут, то там делая засечки на склизких стенах, и оказался там, где шахтеры прошлого снова нашли жилу и оставили целую арку из породы, чтобы подпереть туннель.
Здесь им пришлось прорубаться вниз, работая в слепом колодце, и похоже, сегодняшние взрывы тоже произвели определенный эффект, поскольку с потолка капало, Фрэнсис постоянно поскальзывался, пока пробирался по краю колодца к туннелю напротив.
Этот туннель извивался на сотню ярдов вдаль, но воздуха стало не хватать, и Фрэнсис двинулся обратно. И когда он развернулся, мерцание свечи отразилось в скальной породе. Он наклонился и потер пальцем — вот она, медная зелень содержащей металл руды.