Унтер Пришибеев
Шрифт:
А тут она сама к нему пришла! Он так растерялся, что заплакал от счастья, думал – сбылась мечта. А бабушка тут же набила ему морду, объяснив, кто та соплюха, что назвала его унтером Пришибеевым.
– Прости! – кричал он ей. – Прости! Я не сообразил сразу. Пойди за меня! Ведь жизнь кончается, я уже старый, а я тебя даже пальчиком не потрогал… А я так тебя хочу!
– Тьфу на тебя! – сказала бабушка, и история на том кончилась. Никуда он не пошел. И тут
…И какова сила погружения в воспоминания. Но я возвращаюсь. Один миг – и я сижу за своим столом, напротив меня милиционер, по его лбу текут крупные капли пота, они же – по щекам. Он сопит и задает вопрос, от которого сильно потел.
– А вы где работаете? – спрашивает он.
– Вот тут. За столом.
– Это я вижу. Я по сути дела, имею в виду трудовую книжку и стаж.
– Я корректор. Исправляю неграмотность.
– Значит, вы вроде учителя, – говорит он.
– Значит, вроде, – отвечаю я.
– А платят вам аккордно или сдельно?
– Я на ставке. Но иногда возникает халтура. Это за отдельные деньги.
– В общем, не пропадаете?
– Не пропадаю, – отвечаю я.
– Это хорошо, – говорит он.
– Вы простите, – говорю я, – но у меня спешная работа. У вас есть ко мне вопросы? В сущности, ведь ничего не случилось.
– Случилось. Милиция была. «Скорую» сняли с дороги, а может, там было сердце. Сравните своей головой – сгоревшее полотенце и сердце.
Против этого у меня нет аргумента.
А он достает планшет, листок бумаги и пишет большими буквами – «Протокол».
Как это он сказал? Я представляю опасность. Огонь был? Был! Дым валил? Валил. И, возможно, где-то из-за меня умер человек. За это уже надо стрелять.
Пусть составляет протокол. Он в своем праве. Пусть меня по закону оштрафуют. Это все нормально. Это даже правильно.
– Пишите, – говорю я ему. – Из-за меня были сорваны с места люди. Нет вопросов. Вам нужен мой паспорт?
Его лицо уже совсем мокрое.
– Снимите шапку, – говорю я ему. – Вы в ней загоритесь.
Он послушно снимает. Волосы его абсолютно мокрые, но ему явно стало легче.
– Сколько у вас книг, – говорит он. – Неужели все прочитали?
– А вы любите читать?
– Мы занятые люди, – говорит он сурово. – Нам не до того.
Вид у него не унтера, а точнехонько пришибеевский. Неужели это мое хилое нарушение так его повергло?
– У Чехова, – говорю я, – есть смешной
– Я люблю советские книжки. Про майора Пронина и других.
– Тоже дело, – говорю я. – Тоже буквы. Вам дать мой паспорт?
Он молчит, мокрый и глупый.
– Вы давно в милиции?
– А что? Я же говорю, я не оборотень, я только месяц…
– Откуда вы?
– Мы деревенские. Там все сгибло, нет работы, волки воют.
Мне жалко его до слез.
– Давайте я сама во всем признаюсь. Мол, так и так, поставила варить бигуди…
Он молчит, а потом выговаривает почти виновато:
– Давайте лучше договоримся.
– В смысле? – не сразу доходит до меня. Я тупая, и не врубаюсь.
– Стольник – и разойдемся.
Ужас! У меня нет стольника. У меня в кошельке пятихатка, как говорит моя внучка.
– Сдача найдется?
– Давайте, я принесу сдачу.
И я почему-то отдаю ему деньги. И он уходит с мокрыми волосами и шапкой в руках.
Я ждала его до вечера, ждала на другой день. Он не вернулся. Не буду пыжиться: четыреста рублей для меня деньги, я немолодая женщина, а он мальчишка. «Покрутись и заработай», – это я мысленно говорю ему. Идти в милицию? С чем? Какие у меня доказательства? Встретить его на улице и дать по морде. Как моя бабушка? Совсем не тот случай. Меня же привлекут, и правильно, между прочим.
Как это у Чехова? Мир изменился, и жить на свете уже никак невозможно. Так размышлял унтер-офицер, каптенармус. И бабушкин поклонник наверняка думал так же тогда, на стадионе. О чем думал мой герой?
Он ведь как представился: «Я не оборотень в погонах». Сбежав из «сгиблой деревни», он хотел лучшей жизни. И познал: для этого надо стать оборотнем. Но не получалось. Никак. Не было случая. И тут в руках оказалась не просимая сотня – пятьсот! Я просто вижу, как он ходит вокруг дома, комкая в руках разменянные деньги. Два шага – и он человек. Но мои окна светятся уютно, а у него жесткая койка в общаге. Из моей форточки пахнет хорошим кофе. «У нее халтура, сама сказала. А почему ж мне нельзя?» И крутит его оборотень и так, и эдак, и человек в нем извивается, как уж на сковородке, и перед глазами единственный путь – сгиблая его родина, и другого варианта нет. И он идет на свою железную койку, и у него снова взмокла шапка, жмут сапоги, во рту противный вкус застывшего беляша. Бедный ты мой, оборотень Пришибеев.