Умру лейтенантом
Шрифт:
— Тем хуже. Существует порядок увольнения — общий и обязательный — этот порядок следует соблюдать. Подчеркиваю, всем!
Чувствую, как нарастает во мне раздражение, и отлично понимаю — надо держать себя в руках. Со всей деликатностью напоминаю: срок срочной службы в Военно-воздушных силах для сержантского состава определен законом в четыре года (так было в ту пору), а Миненко трубит уже седьмой, хотя на сверхсрочную не просился. Человек живет в казарме, в столовую, на аэродром, раз в неделю в кино его водят строем…
— Ну и что? Один ваш Миненко в таком
— Обстоятельства не должны быть выше закона, товарищ подполковник.
— Да? Грамотный! И — демагог. Может, Главкому объяснишь и посоветуешь, что ему надо делать, а что не надо?
— Отчего же не посоветовать, если представится случай… — начал было я, но договорить не смог.
— Все! Кончай болтовню. Конкретно — куда и для чего отпускаешь своего Миненко?
— Миненко исполнилось двадцать шесть, вам не кажется, что у мужчины такого возраста есть вполне естественные физиологические потребности…
— Чего-чего? — снова перебил меня подполковник. — Потребности?! Потворствуешь, значит. Твой кобель по бабам, а ты одобряешь! Благодетель нашелся. Аморалку разводить не позволим. Чего моргаешь? Сколько он баб отоварил?
Конечно, я знал — так не надо, но не удержался:
— Твое ли это дело чужих баб считать? Свою ублажай, если можешь, и радуйся…
— Вы… вы, что себе позволяете, старший лейтенант?! — задохнулся в гневе замполит.
— Не больше вашего, товарищ подполковник. Никто не давал вам права оскорблять честь и достоинство подчиненных, равно как обращаться ко мне на ты. Читайте устав перед сном.
Потом меня призвал командир эскадрильи.
— Та шо у тебе с комиссаром стряслось?
— С каким еще комиссаром?
— З якым, з якым… шо у нас их — десять? Со Щусевым?
— Он не комиссар, — сказал я, — только замполит.
Гесь сверкнул своим черным, с сумасшедшинкой глазом — хитрюги и великого дипломата — и приказал:
— Зараз, одна нога тут, друга — там… Молчи, демагогист! Зараз к замполиту давай и скажи: бильше не буду… Извиняюсь… И не объясняй, шо вин не летчик, не доказуй: боевые листки — еще не авиация; не спрашивай, скильки он весит, какая тебе разница: сто в нем килограммов или тильки девяносто шесть?! Давай, чеши! Время уходит… Ты литать хочешь?! Так зараз, зараз давай!
Летать я хотел. И еще: я не мог подвести Колю Геся.
Батю, золотого нашего командира…
В назначенное плановой таблицей полетов время, я начал разбег. Огни ограждения, набирая скорость, ринулись мне навстречу. О замполите я приказал себе не думать. О своем малодушии — тоже. Думать можно и надо было о сохранении направления разбега, о скорости отрыва машины от земли.
В положенный момент мой «мигарек» отделился от бетона и начал резво набирать высоту. Вдоль фонаря пилотской кабины, словно облизывая остекление, промелькнуло что-то серовато-сизое… Еще и еще… Не сразу сообразил — это встречает меня редкая, разорванная облачность. Покосил глазом на консоль — с кончика крыла, оснащенного именно на этот случай специальной кисточкой, стекало прихотливо
Вернулся взглядом к приборам.
Крен? Нет крена.
Скорость? Нормальная скорость.
Набор высоты? Хороший набор.
И снова: крен? Скорость? Курс?
На высоте трех тысяч метров я поднял голову и впервые огляделся вкруговую. Три четверти неба сияли неправдоподобно чистыми большими, блестящими звездами. Звезды дрожали, струились, как живые подмигивали, будто звали: давай к нам, парень! Только в южной части горизонта было темно. Глухую черноту время от времени перечеркивали долгие, растрепанные потоки белого, пронзительного света.
Свет этот перемещался бесшумно, ветвился, исчезал и возникал снова. На юге бесчинствовала гроза. Усилившиеся радиопомехи, — в наушниках шлемофона все время щелкало, трещало, завывало — подтверждали — впереди гроза.
Как полагается в таких случаях, я доложил на командный пункт — впереди по курсу гроза. С трудом разобрал — велели набирать высоту, чтобы пройти верхом, над грозой, а если не успею вылезти выше облаков, возвращаться.
«Не задерживайтесь, командир, — сказал мне перед вылетом механик Миненко, — а то я буду волноваться». Теперь вдруг вспомнилось — он будет волноваться!
Пять, шесть, семь тысяч метров.
Молнии приближались, облака цепляли за крылья, скользили по фонарю. Вся машина была словно в голубом пламени. В наушниках шлемофона трещало несусветно. Подумал: ничего не поделаешь, надо возвращаться. Доложу и — на обратный курс. Но тут меня основательно тряхнуло, подбросило и вынесло к звездам. Гроза осталась ниже.
А над головой сияли сотканные из сокровищ Шехерезады, изо всех богатств Лувра и Эрмитажа причудливейшие созвездия, словно сказочный волшебник разметал все богатства земли по непроницаемому бархату ночи, разметал и высветил каждую грань.
Вспомнил: когда-то в наш гарнизон приезжал знаменитый гипнотизер-манипулятор. Выступая в доме офицеров, он пригласил на сцену всех желающих. Поднялся и я, признаюсь, с твердым намерением не поддаваться! Гипнотизер шептал: у вас закрываются глаза, тяжелеют веки, вы засыпаете:.. Маэстро делал пасы… Мне стало смешно и мысленно я произнес: вот хрен тебе! Спи сам!
— Не мешайте работать, — сказал маэстро мне строго, будто услышал непроизнесенные слова, — быстренько сойдите со сцены. — И мне пришлось вернуться на свое место в зале. Кажется, я был даже горд тогда.
Именно — тогда.
А теперь я просто не понял, что случилось: неожиданно звезды заскользили куда-то вправо и начали исчезать. На кабину ринулись косматые облака.
Откуда? «Собери» стрелки, — приказал я себе. Но стрелки не желали подчиняться, они безумствовали и никак не «собирались».
Все я вроде знал, все до последней крошки как будто понимал, вес сто раз растолковывал другим и вот… коварное очарование ночи подловило меня, загипнотизировало и теперь, кажется, убивало.