Умм, или Исида среди Неспасенных
Шрифт:
Не успела я смириться с вероломством родного брата, как обнаружила, что мой дед – вор и лжец, да к тому же отъявленный насильник; эта омерзительная грязь вылилась на меня именно тогда, когда мне сообщили (как ни в чем не бывало!), что я – всего лишь рядовое звено в длинной цепочке ясновидящих, целителей и медиумов!
Наш Орден покоился на зыбкой и опасной, как пески Ласкентайра, почве: все лгали всем! В нашей с виду мирной и безмятежной среде измышления и козни Аллана оказались не единственным ядовитым выбросом: теперь они выглядели как логичное и вполне предсказуемое следствие пороков и низостей, которые переплетались с корнями нашей веры и, по сути, составляли
Чтобы себя утешить, я стала размышлять о том, что Община и Орден обладают неотъемлемыми достоинствами, вне зависимости от исторических корней. В принципе мои открытия – по крайней мере, те, что касались деда, – ни на что не влияли. Ценность нашей веры определяли умы и сердца верующих, а также наша преданность и надежность. Разве зло не может обернуться добром? Разве неправомерно усматривать неизбывную милость Бога в том, что Они создали золотой самородок нашей веры из грубой и токсичной руды дедовых преступлений вкупе с хитростями и уловками моей родной бабки и ее сестры?
Кто-то скажет, что дальнейшие интриги моих бабушек – как родной, так и двоюродной – всего лишь уравновешивали прегрешения деда, что зло подчас можно победить только злом и что все деяния Аасни и Жобелии (например, сокрытие найденных денег и документов), пусть даже по сути своей неблаговидные, основанные на эксплуатации Дара и манипулировании дедовым сознанием, принесли самые желанные плоды и способствовали просвещению и покою в большей степени, нежели иные благонамеренные поступки.
Однако наследие прошлого имеет власть над умами мужчин и женщин; символы всегда играют немаловажную роль. Ниспровержение Сальвадора как заурядного воришки и хулигана, обвинение в том, что он намеревался покинуть Аасни и Жобелию, получив назад краденые деньги, неизбежно повлияло бы на умонастроения наших братьев и сестер – и в отношении деда, и в отношении созданной им веры. Мы все почувствовали бы себя обманутыми; наши убеждения грозили пошатнуться.
На это можно возразить: чем порочнее был Сальвадор до обретения веры, тем возвышеннее – по контрасту – он стал впоследствии; Господь едва ли возликует, сделав добродетельного человека еще чуточку добродетельнее, а вот если свершится чудо и порок сменится добродетелью, это в полной мере ознаменует торжество Божьего промысла. Но способны ли такие доводы заслонить неизбежное ощущение предательства?
Скольких приверженцев мы потеряем, если – моими стараниями – правда выплывет наружу? Кто решится принять нашу веру, если история моего деда станет достоянием гласности? Не следует ли мне нарушить обет, вслед за родной и двоюродной бабками, чтобы скрыть неприглядную истину во имя общего блага? Какова в таком случае будет цена моему слову? Смогу ли я себя уважать, если совершу клятвопреступление, последствия которого непредсказуемы?
Допустим, мое самоуважение – это далеко не главный вопрос; куда важнее интересы Ордена и Общины, душевное спокойствие большинства ни в чем не повинных людей. Мне лично ничем не угрожало возможное клятвопреступление и сокрытие прегрешений Сальвадора: эта тайна никак не смогла бы разъесть меня изнутри.
Но допустимо ли вплетать новую ложь в запутанную паутину, зная, что правда сметет эти грязные клочья и расчистит нам путь, избавит от роковой угрозы разоблачения? Права ли я, когда считаю – и более того, имею ли право считать – нашу веру настолько хрупкой, что ее необходимо оберегать от любых ударов? Не лучше ли ради нашего будущего открыть истину и мужественно встретить последствия, закаляя себя от грядущих невзгод?
Наконец, могу ли я провозгласить:
Видит Бог, мой Дар, даже с моей собственной точки зрения, далеко не бесспорен; меня переполняет праведный гнев, но ведь моя репутация тоже находится под вопросом, хотя другие пока об этом не догадываются. Способность к воздействию на расстоянии, с которой я боролась добрых десять лет, приобрела новое, изменчивое качество, похожее на изворотливость, приспособившись к атмосфере ядовитых наветов, и теперь надежды на то, что мой Дар сильнее, а не слабее, чем думают окружающие, почти развеялись.
– Не кисни, Айсис – Марк, приятель Топека, подмигнул мне поверх пустых бутылок. – Все будет тип-топ.
– Это вряд ли. – Вяло улыбнувшись, я глотнула пива.
Я давно сбилась со счета и уже не раз пропустила свою очередь платить за всех; к тому же у меня не осталось ни сил, ни средств для дальнейших возлияний.
Мы отправились на дискотеку, где тоже продавалось пиво, но не в бутылках, а в больших пластиковых стаканах; настроение у меня было далеко не радужное. Музыка оказалась совершенно неинтересной; то же самое можно сказать и о молодых людях, которые подходили к нашей компании, чтобы пригласить меня на танец. Даже когда меня пригласил Топек, я не смогла заставить себя выйти на танцпол. Глядя на танцующих, я ловила себя на мысли, что они являют собой нелепое зрелище. Как странно, что люди получают такое наслаждение от ритмичных телодвижений.
Мне подумалось, что танцы сродни сексу: тот же регулярный ритм, тот же предварительный этап, когда парочка еще только идет на площадку, то же слияние двух тел; разница только в том, что танцами с неподдельным удовольствием занимаются и маленькие дети, и глубокие старики. Я наблюдала такие сцены у нас в Общине и даже сама отдала дань танцам, когда мне внушили, что в них нет сексуального подтекста; рядом со мной увлеченно отплясывали стар и млад, и общая радость, не имевшая ничего общего с похотью, передавалась мне, даря ощущение чего-то здорового и приятного.
Что касается моих собственных ощущений, эйфория танца приближалась к религиозному экстазу, а не к плотскому наслаждению; как будто меня мистическим образом вынимали из телесной оболочки и переносили в другую плоскость бытия, где отношения были чистыми, простыми и цельными, где царило спокойствие и понимание.
Конечно, путь к достижению таких ощущений через танец был сложным и долгим (я рисовала в своем воображении образы вращающихся дервишей и африканских шаманов, описывающих круги у ночного костра) и лишь в незначительной степени приближался к возвышенному ликованию верующего человека… но должна признать, это лучше, чем ничего, если «ничего» остается единственной альтернативой. По-видимому, в нашем обществе, где безбожие и прагматизм развиваются по нарастающей, именно этим объясняется тяготение молодежи к танцам.
Насколько все-таки странен человеческий род, подумала я, как будто сама прилетела с другой планеты.
А в голову лезло: мое место не здесь. Мое место – среди наших, и сейчас общее будущее оказалось в моих руках. Мне вдруг захотелось сбежать от этого шума, грохота и дыма; я попросила у Топека ключи, пожертвовала ему остатки моего пива, извинилась перед остальными и вышла в ясный, темный вечер, чтобы вдохнуть его прохладную свежесть, – как будто вырвалась из зловонной камеры после многолетнего заточения.