Умер-шмумер
Шрифт:
— Влад, все это великолепие только для того, чтобы затащить меня в постель?
— Да ну тебя… Куда девался твой романтизм?
— Ах, мой романтизм? Нету его, Владик, нету! Испарился!
Он замолчал. Если в ней не осталось ни капли романтизма, она явно не оценит идею «похищения в Европе» и только разозлится или, что еще хуже, просто посмеется над ним. Но деваться было некуда, они, похоже, намертво застряли. Он вдруг ощутил усталость и раздражение. И чего, спрашивается, я распинаюсь тут перед этой козой? Никакая она уже не козичка, а просто глупая коза!
— Знаешь, я, пожалуй, пойду немного пройдусь, посмотрю, что там случилось, не могу тупо сидеть на одном месте, — сказала она вполне мирно и буднично.
— Иди, только не пропадай, а то, если вся эта лавина стронется, мы можем потеряться.
— Да нет, я быстренько!
Обязательно эта дура потеряется, и я же потом буду виноват! — со злостью подумал он. Что я за болван, почему позволил себе вляпаться в такую дурацкую историю? Никогда не надо возвращаться к пройденному! Ничего хорошего это не сулит, всегда надо идти только вперед! Ну куда эта коза подевалась? Или ей в сортир приспичило, а она постеснялась сказать? Провинциальная идиотка! И я тоже хорош! На Гавайи поедем, на Виргинские острова! Что там с ней делать?
И тут он увидел ее. Она быстро шла к его машине и чему-то улыбалась. Хочу, подумал он, хочу смертельно, больше всего на свете, только ее, и больше никого!
— Там впереди трейлер опрокинулся, а из него коробки высыпались, столько коробок! Но, кажется, скоро их уберут! — радостно сообщила она.
Странно, она отсутствовала всего минут десять, но за это время в ней что-то переменилось, словно спало напряжение, сломался какой-то барьер. Она уже не казалась такой неприступной.
— Что ты так на меня уставился? — со смешком спросила она.
— Ты очень красивая.
— Ты находишь? Это приятно, через столько лет услышать… Кстати, раньше ты никогда не говорил, что я красивая.
— Не выдумывай!
— Нет, правда-правда! Говорил, что я самая лучшая, самая очаровательная, это было, а вот красивой не называл…
Черт побери, она кокетничает!
— Скажи мне одну вещь, только честно…
— Спрашивай!
— Зачем все-таки тебе понадобилось объявлять себя мертвым?
— О, это долгий разговор…
— А куда нам спешить? Мы тут проторчим битый час, и ехать еще долго…
— Понимаешь, все это не так просто. И в то же время просто до неприличия… По большому счету, это была шутка…
— Шутка?
— Как бы это объяснить? Мне ведь предложили остаться, посулили прекрасную работу, а я знал, что в Союзе у меня перспективы мизерные и в научном и в материальном плане, и, когда мама вдруг умерла, я подумал: это перст судьбы, мама отпустила меня на свободу, тем более что сообщение о ее смерти дошло до меня, когда ее уже похоронили. Но все оказалось достаточно сложно, особенно в эмоциональном плане, надо было себя полностью перестроить, приспособиться к новым условиям, к языку, да и вообще… Я
— Влад, что ты толчешь воду в ступе? Я вполне способна понять тебя, более того, я и тогда тебя поняла. Тебе было тяжело, кто же спорит. Но умирать-то зачем?
— Ты же говоришь, что не поверила?
— Да, но все же хотелось бы понять твои мотивы.
— Да это вышло почти случайно…
— То есть?
— Понимаешь, один человек, мой научный руководитель, который много для меня сделал на первых порах, очень меня поддерживал, так вот он, видя, что я впадаю в депрессию, посоветовал мне полностью отрешиться от прошлого, тогда ведь казалось, что к нему никогда возврата не будет… Так вот он…
Он предложил мне… его приятель тогда собирался в Москву, он был журналистом и…
— Это он позвонил мне с тем сообщением?
— Да, мне в тот момент показалось, что это выход, я зачеркну прошлое, вернее, не так, я вычеркну себя из твоей жизни, пустота быстро заполнится… Я подумал: она будет ждать, надеяться, годы уйдут, а так… ей станет легче, погорюет и забудет, а я начну совсем новую жизнь, даже имя сменю.
— Да? И как же тебя зовут?
— Вэл Мартин.
— Шикарно звучит, не то что Владислав Мартыненко.
Он грустно усмехнулся:
— Наверное, это было глупо, но тем не менее, согласившись стать живым трупом, я как-то встряхнулся, вышел из депрессии и буквально попер.
— Попер? Куда попер?
— Вверх. Я многого добился, у меня большое имя в моей области.
— Но это не твое имя!
— Мое, давным-давно мое! Дело ведь не в том, как я называюсь, а в том, что я собой представляю! Я состоялся, Ника, это главное! Конечно, я не мог даже вообразить, что через несколько лет этот советский мастодонт сдохнет, но я все равно бы уехал, у вас ведь наука развалилась…
— Это я понимаю и не осуждаю тебя, ты не думай, просто я хотела понять… Теперь поняла. Ты пошутил… У тебя случайно нет жвачки?
— Жвачки? — удивился он. — Есть. Вот возьми.
— Какой-то противный вкус во рту, наверное, от устриц… Спасибо.
— Ты, вероятно, хочешь спросить, почему же я потом не объявился, когда у вас все изменилось?
— Да нет, тут как раз все ясно… Отрезанный ломоть…
— Я думал тогда об этом, но все было так зыбко по началу, казалось, дали вам глоток свободы, а потом еще хуже закрутят гайки… Да и вообще, у меня в те годы столько всего было… Я не хотел глубоко вникать, многие у нас ловили каждое слово из Союза, а я не хотел…
— Несмотря на акцент, ты все же хорошо говоришь по-русски, а то я с некоторыми эмигрантами общалась — тихий ужас! «У меня дом с тремя бедрумами! В пище не должно быть много карбонгидрэйта»…
— Что поделать, эмигрантская болезнь. Но к черту все это! Главное, что мы с тобой сидим тут в пробке посреди Европы…
— И у обоих от этого едет крыша, — засмеялась она.
— Какая крыша? Теперь так говорят?
— О да, очень популярное выражение, тем более что и на самом деле почти у всей страны крыша съехала во многих смыслах.