Умер-шмумер
Шрифт:
— Нет, баритон, мне всегда нравились баритоны, разве ты не помнишь? И к тому же он прекрасно поет!
— Он певец, что ли?
— Певец!
— Известный?
— Ну в определенных кругах… Он, видишь ли, камерный певец, а камерные певцы не бывают так уж безумно популярны.
— И он, конечно, хорош собой?
— Ода!
Опять заболело под ложечкой, да как… А кому приятно слышать, что женщина, которую ты хочешь больше всего на свете, обожает какого-то там камерного певца? Наверняка, кстати, он неудачник, иначе она не стала бы говорить, что камерные певцы не бывают слишком популярны. Бывают, еще как бывают, Фишер-Дискау, например!
— Влад, наверное, мне
— А на десерт ты ничего не хочешь?
— О нет, я просто не в силах съесть еще хоть что-то! Ты меня отвезешь?
— Куда прикажете?
— Томас-Манн-штрассе.
— Разумеется, отвезу. Но завтра мы встретимся, может быть, съездим в Гент? Поговори с Аллой!
— Непременно.
— Ты дай мне ее телефон, я вечером позвоню.
— Хорошо.
— Значит, Томас-Манн-штрассе?
— Да. Ты знаешь, где это?
— Найду!
— Там есть ресторан «Феликс Круль», помнишь, кто это?
— Ну еще бы! «Признание авантюриста Феликса Круля». Черт возьми, а мы были начитанные…
— Теперь говорят, продвинутые, правда, тут немного другой оттенок… Ты вот, например, знаешь, кого называют ботаниками?
— Ботаниками? Ну, тех, кто занимается ботаникой, вероятно, но раз ты спросила, значит, тут есть какой-то подвох…
— Да, верно. Ботаниками называют таких, как Димка Фролов, помнишь его?
— А, ну да, понял… Как интересно…
— Влад, высади меня, пожалуйста, на Мюнстер-штрассе. Я зайду в кондитерскую, куплю Белле Львовне пирожных…
— Кто это, Белла Львовна?
— Аллина мама.
— Хорошо, — не стал спорить он. Она не хочет, чтобы я знал, где именно она живет, усмехнулся он про себя, а я-то уже знаю! Что ж, пусть тешит себя мыслью, что может от меня скрыться. — Ника, ты уверена, что занята сегодня вечером?
— Уверена, Влад, к тому же я очень устала.
И действительно, у нее был усталый, даже измученный вид. Нелегко ей далась встреча с прошлым.
— В котором часу удобно позвонить? К примеру, в десять?
— Да-да, в десять удобно.
Он хотел поцеловать ее на прощание, но она ловко увернулась и вышла из машины. Он проследил за ней взглядом. Она и вправду зашла в кондитерскую и через несколько минут вышла с коробочкой пирожных.
Он вдруг тоже ощутил страшную усталость и в то же время пустоту. Поставил машину на стоянку, пошел домой и, ни о чем не думая, завалился спать.
Спал крепко, без всяких снов, и проснулся уже в начале одиннадцатого с тяжелой головой. О, черт, надо же позвонить Нике! Неужели и эта гладкая бгонда потащится с нами, неужели у нее не хватит ума и такта отказаться? Неужто она не поймет, что будет третьей лишней? Может и не понять, у нее такой самодовольный вид… Интересно, каково Нике у нее? Может, ей там неуютно? Может, она чувствует себя там обузой? Надо бы предложить ей… Хотя что я знаю об этой новой Нике? Раньше она была иногда болезненно застенчивой и преувеличенно деликатной, а теперь бог ее ведает. А может, не надо звонить? Все, собственно, уже сказано… Или почти все… Если она хочет взять с собой Аллу, значит, не хочет быть вдвоем со мной, тогда зачем? Но тут он представил себе, как Ника уговаривает Аллу поехать с ними в Гент, а та говорит: «Хорошо, я поеду, но этот твой бывший бойфренд… — нет, вряд ли она назовет его бойфрендом, скорее, хахалем, — этот твой бывший хахаль, скорее всего, не позвонит». А Ника будет горячо ее убеждать, что он позвонит обязательно… Нет, придется звонить, иначе в глазах этих двух женщин я буду последним трусом, полнейшим ничтожеством… Ведь тогда мой поступок имел политическое объяснение, а теперь… Позвоню, в конце концов, что может
— А вы? Вы не поедете? — спросил он с надеждой.
— Нет, благодарю. Думаю, у вас и без меня найдется о чем поговорить. К тому же я уже бывала в Генте.
Вы когда хотите выехать из Бонна?
— Чем раньше, тем лучше.
— В таком случае ждите Нику в семь часов у памятника Бетховену! Всего хорошего, покойничек! — добавила она со смешком и положила трубку.
Черт знает что! Идиотское место для встречи в такой ситуации! Ну да ерунда! Не стоит обращать внимание на мелочи! Главное — мы поедем вдвоем!
И весь день будем вместе. Сейчас надо успокоиться, принять снотворное, иначе впереди бессонная ночь и трудно будет весь день провести за рулем! Так он и поступил. Сон сначала не шел, тем более что червем точила мысль, куда это Ника сегодня девалась, наверняка на свидание к седовласому отправилась…
Ах, как нехорошо, как противно… Но, думаю, седовласому сегодня ничего не светит, я просто уверен!
Тем более у нее же есть Гриша, которому она не желает изменять даже со мной, не то что с седовласым.
Мысль эта была так утешительна, что в результате он довольно быстро уснул, поставив будильник на шесть утра.
К памятнику они подошли одновременно.
— Привет! — улыбнулась Ника. На ней были белые брюки и белая ветровка.
Ей не идет белый, отметил он, белый ее старит…
Видимо, дело в том, что вчера на пароходе она довольно сильно загорела, и это как-то ее простит…
Вот и чудно, может, за целый день я разгляжу в ней еще кучу недостатков и к вечеру мне ничего уже не будет хотеться и все само собой закончится. Я вернусь в Бостон, к своей привычной жизни, а она к своему камерному Грише. Но когда они сели в машину, он почувствовал запах ее духов, на который вчера как-то не обратил внимания, или сегодня у нее были другие духи? Запах был легкий, чуть горьковатый и удивительно приятный. В нем была какая-то успокоительная прохлада… И вообще, ему вдруг стало хорошо и уютно. Уже через пять минут она стянула с себя ветровку. А под ней оказалась бледно-зеленая в мелких ромашках то ли блузка, то ли рубашка, черт знает, как это называется…
— Жарко, — улыбнулась Ника. — Алла заставила меня надеть ветровку, боялась, что я замерзну…
А вот зеленая рубашка шла ей необыкновенно.
И на шее были бледно-зеленые бусики. Милая, какая она милая! Милая моя, солнышко лесное, вон в каких краях встретилась со мною… — всплыло вдруг из глубин памяти.
— Чего ты смеешься? — спросила она.
— Да нет… так, просто радуюсь, что сегодня хорошая погода!
Когда они выехали на автобан, он спросил:
— Ты сегодня что-нибудь ела?
— Да, Алла впихнула в меня завтрак. А ты голодный?
— Нет, я тоже поел. Вот и чудно, второй завтрак можем съесть в Брюсселе! Ты не против?
— Я за! А можно открыть окно?
— Конечно!
Сквозной ветер трепал ее волосы. Они ехали молча, и почему-то это было так приятно… У него в голове вертелись обрывки старых песен, которые он любил в далекой молодости. «Из кошмара городов рвутся за город машины…», кажется, это Высоцкий… «Длинной-длинной серой нитью стоптанных дорог штопаем ранения души…», это Визбор…