Ум лисицы
Шрифт:
Сережа приложился, поймал стволом летящую птицу, дал небольшое упреждение и, продолжая вести ружьем за полуугонной птицей, выстрелил, зная, что на этот раз не промахнулся… Ворона споткнулась и, кувыркаясь, свалилась в снег… Он побежал к ней, упал, увязнув в снегу, поднялся и снова побежал, не спуская глаз с вороны, будто она могла исчезнуть.
Она лежала на снегу, распростерши черные крылья и подвернув голову. Сережа алчно увидел на клюве темно-красную кровь, окрасившую снег. Капля за каплей кровь бежала из клюва,
Сам он тоже был горячий. Пот выползал из-под шапки, собираясь каплей на кончике носа, спина была мокрой. Намокли и портянки: снег, набившийся в сапоги, успел растаять.
Но ничего этого не замечал Сережа. Он видел красные капли на снегу и, тяжко дыша, улыбался, жалея лишь о том, что Сашка не видел выстрела. Радость распирала ему грудь, и он готов был поцеловать ружье.
— Сашка! — закричал он вне себя от счастья. — Сашка!!
И вдруг с ужасом наткнулся взглядом на ограду… За оградой Садовое кольцо, он увидел калитку в этой ограде, а в проеме калитки молодого милиционера в шинели, подпоясанной ремнем с портупеей. Он тоже удивленно смотрел на Сережу и с какой-то хмурой полуулыбкой стал манить его к себе пальцем.
— Вы меня? — громко спросил Сережа.
— Тебя, тебя, — ответил милиционер. В голосе его звучало полное недоумение и даже растерянность, потому что впервые, наверное, на его глазах, за оградой Садового кольца, во дворе планетария, человек стрелял из ружья по вороне, как бы выйдя на охоту.
Сережа с поспешной послушностью, даже как будто с удовольствием, пошел к милиционеру, улыбаясь во все лицо, словно ему было приятно сознавать, что нашлись свидетели его красивого выстрела…
Мгновенный испуг, который он испытал, исчез. Он был уверен, что младший лейтенант сейчас все поймет, как только он расскажет ему, зачем он отстреливает ворон.
Застенчиво и широко улыбаясь, он сказал младшему лейтенанту:
— Я вас понимаю, конечно… Это действительно смешно… Но у нас есть разрешение.
— Что за разрешение? — с выразительной строгостью спросил младший лейтенант.
— На отстрел ворон… Они, понимаете… они у медведей… мясо жрут… Разрешение у моего товарища… Он по воробьям сейчас пошел…
— Куда пошел?
— Воробьев стреляет… для соболей и… этих… ну как их, — Сережа запнулся, потому что младший лейтенант, которого обступили люди, крепко вдруг ухватил ружье рукою, потянул на себя и резко выдернул его из Сережиных рук… Сережа оцепенел и жалостливым голосочком сказал: — У нас же разрешение… Ну, пойдемте… Он ведь там… около козлов… там воробьи…
И вдруг услышал, как женщина с клеенчатой кошелкой шепотом сказала, обращаясь к людям, смотревшим на Сережу насупленно или удивленно, с улыбками.
—
— Да нет! — воскликнул Сережа возмущенно. — Что вы тут… говорите! Мы ворон отстреливали, они у хищников мясо ели… В зоопарке. А сюда я случайно… Увлекся и не заметил… Увлекся просто. Скажете тоже! — И он неуверенно засмеялся, глядя на сурового младшего лейтенанта. — Я вас прошу. Пожалуйста! У моего товарища есть ведь разрешение… — Во рту у него пересохло от волнения, говорить было трудно, мысли путались, потому что он и сам понимал и младшего лейтенанта, и людей, разглядывающих его. — Я вас очень хорошо понимаю… Но, честное слово, я… прошу вас, пойдемте, он там… А воробьи нужны Марусе… Она нас просила…
— Какой такой Марусе? — спросил младший лейтенант как бы между прочим, а сам переломил ружье и вынул стреляную гильзу, от которой донесся до Сережи кисленький запах пистолетного пороха.
— Я ее не знаю… Она Сашку попросила. Работает там… у зверей.
— Вот что, — сказал младший лейтенант, — ты о своем Сашке, о Марусе, о козлах, о воробьях каких-то в отделении расскажешь.
— Как это! — удивленно воскликнул Сережа, чувствуя себя совершенно обескураженным и очень глупым. — Обыкновенные воробьи. Они… эти воробьи… они для соболей — лакомство и для этих…
— Вот и про лакомство… тоже расскажешь…
И он с брезгливостью взял Сережу за рукав телогрейки, в которой мать, работая истопницей, ходила когда-то на фабрику, взял двумя пальцами и потянул за собой… Люди расступились и молча пропустили их… Сережа понял, что дела его плохи и что ружье теперь, конечно, отберут, потому что он даже охотничьего билета не успел получить, и сказал дрожащим голосом:
— Что вы меня держите… Я и сам пойду.
Но младший лейтенант как будто не услышал его.
Сережа помнил лишь, как они пересекли улицу, а куда пошли дальше, никогда потом не мог вспомнить, будто шел с завязанными глазами.
За деревянным барьерчиком тесноватой комнаты сидел старый, как показалось Сереже, и очень усталого вида капитан с лицом солдата Великой Отечественной… Курил махорку, зажав в йодисто-коричневых пальцах цигарку, скрученную из газеты. Щурился от ядовитого дыма, смотрел сквозь этот дым на Сережу и никак не мог взять в толк, что же он делал с ружьем в зоопарке.
— А может, ты какого-нибудь фазана или лебедя убил… откуда я знаю, — говорил он раздумчивым, дребезжащим от прокуренных связок голосом. — Сколько тебе лет?
— Пятнад… нет… вот уже через… раз, два… через восемь дней будет шестнадцать.
— А ружье чье?
— Мое, — еле слышно ответил Сережа.
— Как же это? Я, парень, порядок знаю. Где ты его взял?
— Купил.
— Кто ж тебе продал?
— Я в магазине, на Кузнецком… Мне один старик предложил… записал в свой билет… и купил… Он инвалид… Я и обрадовался.