Улялаевщина
Шрифт:
Например: "Сторожит голубую Русь
Старый клен на одной ноге".
А где же другая? Утолите мои нервы.
Иль от этой ловкости надевать мне панцырь?
Вы себе представили всю грациозность дерева,
Которое балетно стоит на пуанте?"
"Видите ли. Штейн, я не так закален.
Но вы-то как сказали бы-любопытно право
"Я бы сказал- "одноногий клен"
И разом вогнал бы образ в оправу".
"Ка-кой придира!
– а скажите-ка вы
Ну, "медведь
Ковылять глагол от слова ковыль,
Значит белый медведь ковылять не может" .
Гай его пальцы на пальцы вздел:
"Бросимте все эти стихи
Слушайте, Штейн, что вы делаете здесь?
Никогда не поверю, что вы анархист.
Эта точная поступь, этот точный словарь,
Любовь компановки, неприязнь к стихии,
Самая манера расцвечивать слова
Да разве в шпане такие?
Наконец, этот шахматный ход на трибуне.
Критика урывками из Маркса. А дальше?
Где постулат? Его нет и не будет.
Вместо него истерика с фальшью.
В пулеметном порядке начали браться
Говард и Штирнер и тут же Прудон.
Жалко, Толстого забыли. Притом
Из Руссо передержка. (Вы помните - братство?)
Наконец, ваши цифры. Пф. Хо-хо!
Семьдесят, семьдесят паки и паки.
В Талмуде есть пословица: "Семь это враки".
Но это не безграмотность. Повторяю: ход.
Кто ж вы? По размаху - вы не трудовик,
Для него вы, кроме того, слишком рафинированы.
Что же до эс-эра, то и тут, увы,
Вы не любите России - значит вырваны.
И все же в вас напичкано того и того,
Вы эс-эр в меньшевизме и меньшевик в эсэрстве;
Типичный петербуржец, чопорно-дерзкий,
С гипертрофированной головой.
Мне так и чудится: английский кэпи,
Ваш прорезиненный макинтош
И в серых губах папироса-"Скепсис",
Приподнятая бровь и дежурное "Не то".
И вы-вы сильны. Нет, больше-могучи
9той вечной усмешкой бритого сатира
Над всем, кто увлекает, зовет и учит
Святой банальности о счастии мира".
Штейн поднял палец: "Спокойно, сэр.
Кружечку пива. (Не мочите мизинца.)
Итак, дорогой Пинкертон, мой принцип
Не отпираться: да, я эс-эр.
Понятно, не такой, как Сазонов или Ропшин,
Я более расчетлив, если хотите - низмен,
Но все же я эс-эр, так, говоря в общем,
Конечно, с оговорками и ревизионизмом.
Но, отдавая должное вашей хирургии,
Точной до секунды, как хронометр Бурэ,
Все же замечу-это другие,
А я - до последней кровинки борец.
Ведь большевики
И нужно мутить и мутить народ,
Пока наши люди кого следует наластят
И на Западе вопрос хорошенько нарвет.
А там оккупация. Серый террор.
Какая-нибудь Дума, как венец революций,
Но до этого времени народная прорвь
Ни в коем случае не должна затянуться.
Рабочий сагитирован. Интеллигент - пустяк
Нужно помнить, что такое Россия.
Мы ориентируемся на крестьян
И будем будировать и трясти их.
Теперь по вопросу дня: как?
Партия наша переживает кризис.
Мелкого хозяйчика и средняка
Приманишь только на анархизм.
Зато это средство - вернее смерти,
Что ни час - то новый аршин.
Вот вам проект политической коммерции,
Которая в будущем даст барыши.
Да, виноват. Я горланю, как гусь,
А вы, небось, сидите да на ус мотаете.
Кто вы? И если узнать я могу-с,
Я распускаюсь в ухо. Катайте".
В памяти чекиста вздулся архив,
Но Гай не тронул его сонной идиллии.
"До сих пор я, видите ли, был анархист,
Но вы меня, кажется, разубедили".
Уральск. IV - 1924.
Тверь. Х - 1924.
ГЛАВА VI
Кобылье сало жевали у костров они
Косые, лопоухие, с мяучьей кличкой;
Но гимназеры разочарованы,
Упрямство с отчаянием гонялись по личику.
Отваги у них - латинский кувшин,
Да дело не в этом: их меч только вытяни;
Дело в другом - например: вши.
Этого Сенкевич и Майн-Рид не предвидели
Не всякий уснет, ночника не спустя;
И потом другое, да-да, это тоже:
Для него-то, конечно, мама пустяк,
Но мама без него, понимаете, не может.
А у них коридор будто уличка,
А на ночь на столике коржик.
Мамочка, моя мамулечка,
Пропадает твой мальчик Жоржик.
И все же, хотя бы их обожрали черви,
Они не уйдут ни за какое злато:
Их сердце, классически скроенное червой,
Пришпилено к имени "Тата".
И эти две оттененные буквы,
Ее обаятельный облик,
Качались под веками и на хоругвях
В мехах ресничьего соболя.
Это ей то в интиме, то в барабанном грохоте
Бряцали канцоны, сонеты и рондо
О голубой перчатке, о шампанском манто,
О луночке на ногте.
Но так и не узнал их рыцарский орден,
Что эти томления яви и сна
Очередной расходный ордер,
Ибо - была весна.
Чалая козлица с мокрыми ноздрями