ULTRAмарин
Шрифт:
В пятом классе он участвовал в викторине журнала «Футбол» и получил приз за то, что единственный назвал участников сборной Китая на чемпионате мира в 58-м году. Перечислил всех, включая запасных и второго тренера.
Все лето, все три смены, он проводил в пионерском лагере, где с малых лет бился за место в сборной отряда. За сборную лагеря он сыграть и не мечтал (там играли только гранды из старшего отряда). Их обожали девочки, особенно Мише жалко было одну, Куликову, председателя совета дружины, красавицу и солистку женской
В седьмом классе он добился места правого хава в сборной третьего отряда на первой лагерной смене, менее конкурентной по причине экзаменов у восьмиклассников.
Он вышел во втором тайме, лучезарная Куликова сидела на лавочке в короткой юбке и трескала семечки в окружении своей свиты подпевал и компаньонок.
Миша дрожал, как сухой лист, он не владел этим футбольным приемом, но желал играть вязко и железобетонно, по итальянской системе «катеначио».
Хотел одно, а вышло другое – он переусердствовал. Он часто смотрел на Куликову, жался к лавочке, где она блистала круглыми коленками, – и вот результат.
Два прорыва на его фланге закончились двумя голами. Так завершились его карьера и любовь.
Он еще долго стоял на драфте в сборную лагеря по шашкам, но любовь настольными играми не защитишь.
Возле стадиона, где всегда стояла толпа болельщиков, обсуждая шансы команды их волжского города, он имел большой авторитет. Если возникал спор о Блохине или Протасове, то последней инстанцией был маленький Миша с папочкой с тесемками для нот. Он стоял там сутками, пропуская специальность и сольфеджио.
Когда он волновался, у него болел живот, и только по двум причинам. Он не мог спать, не узнав, как на выезде сыграли волжане, связи не было. Дождавшись утра, он бежал в телефон-автомат и звонил в горспортсовет узнать результат. Если они сливали, он плакал.
Второй причиной волнения в животе был аккордеон. Он его не любил, а папа с мамой наоборот. Папа считал, что сам он человек темный (служил начальником отдела снабжения на обувной фабрике), но сыну хотел другой судьбы. Его инструмент папа считал дудочкой, которая заворожит и уведет их врагов, а сына приведет в чистую интеллигентную жизнь, где не будет этих пьяниц и бандитов, с которыми папе приходится жить.
Миша папу уважал, терпел эти гаммы и сонаты, но сердце рвалось во двор, где играли ребята. Его, правда, редко брали, он вечно был в запасе.
Он приходил из школы, вынимал аккордеон из футляра, раздвигал его до рабочего состояния, выкладывал ноты и уходил во двор.
Мама приходила, обнаружив развернутые мехи, радовалась, но, взглянув во двор, видела свое чадо у кромки поля.
Иногда, если кого-то не пускали из дома, ему разрешали выйти на замену, он быстро портил игру и садился на скамейку. Команда решала, что лучше остаться без одного игрока, чем с Мишей, невольно играющим на стороне противника.
Он
Естественно, на музыке дела шли очень херово. Всегда, когда папа приходил в школу на академический экзамен, чтобы порадоваться за своего будущего гения, Мишин живот начинало крутить так, что он терял сознание. Педагог Эмма Лазаревна успокаивала юное дарование и врала папе за босоножки, сделанные ей на заказ по минимальной цене, что у Миши талант и он раскроется в будущем. Он, конечно, раскрылся, но другим цветком и на другом поле.
Став юношей, Миша заболел нешуточной страстью – ходил на стадион, где чувствовал себя одновременно и быком, и тореро, и орал на трибуне так, что птицы падали. Его стон подгонял родную команду хлеще, чем раненого быка бандерильи. Он всегда был впереди и каждый гол, забитый своей командой, считал собственным, а пропущенный – личным горем. Для полного счастья он желал три вещи: чтобы всегда было пиво, футбол круглый год и трансляции Лиги чемпионов, которую показывали только с участием советских команд.
Вместе это почти никогда не складывалось – для того чтобы купить пива, нужно было объехать весь город, случайная же встреча со свежим пивом приравнивалась к половому акту.
Его потряс случай, который он помнил всю жизнь: они с товарищем – однокурсником по журфаку местного вуза – сидели на лекции и умирали от июльской жары и нудного голоса доцента, объясняющего разницу между заметкой и эссе.
Сами они уже писали в местную молодежную газету, где бичевали расхитителей и выдумывали новости о зеленых человечках и летающих тарелках на колхозных пашнях и в гуще трудовых коллективов.
Пива хотелось так, что можно было убить человека, несущего трехлитровую банку. Выпить и сесть на пожизненное.
В перерыве кто-то сказал, что в пивбаре на набережной за Волгой есть. Во всех карманах набралось ровно на четыре кружки и на такси в одну сторону. Ехали молча, обливаясь потом, робко рисуя картины всасывания живительной влаги. Первая кружка, мокрая, отпотевшая, грезилась, как грудь химички в шестом классе, когда она показывала опыт превращения воды в красную жидкость, разоблачая религиозные фокусы попов.
О второй кружке страшно даже было мечтать.
Приехали, зашли в пустой бар, где битыми мухами лежали официанты, измученные жарой и безденежьем.
Пива не было! Его не было совсем!!! Отчаяние и ярость накатили одновременно. Миша вспомнил книжку Альбера Камю «Посторонний». Там описывалось, как нормальный человек, в песках Алжира подыхающий от жары и зноя, убивает одинокого путника – просто так, потому что ему невыносимо жарко. Теперь он понял Камю. Он хотел убить всех. Они вышли с другом из бара и молча побрели по двору, и тут оба увидели мираж.