Ультиматум
Шрифт:
Генерал-лейтенант Теобальд Либ, командир 42-го армейского корпуса 1-й танковой армии.
Группенфюрер СС генерал-лейтенант войск СС Герберт О. Гилле, командир танковой дивизии СС «Викинг».
Подполковник Липперт (бельгиец), командир бригады СС «Валония».
Оберштурмфюрер СС Леон Дегрель, «Валония».
Полковник запаса Хон, 72-я пехотная дивизия.
Генерал-майор Адольф Тровиц, 57-я пехотная дивизия. Полковник Фуке, 112-я пехотная дивизия.
Генерал-майор Крузе, 389-я пехотная дивизия…»
Зейдлиц переворачивал страницу за страницей, и Леверенц заметил, как постепенно проясняется его лицо. Генералу явно хотелось действовать. Читая
— Вы кого-нибудь знаете из этих командиров? — с любопытством спросил генерала полковник Брагинский.
— Разумеется!
— Возможно, вы с кем-нибудь из них были в дружеских отношениях?
— Это уже слишком. С одним из них я, скорее, враждую.
— Жаль! — Брагинский сокрушенно покачал головой. — Можно поинтересоваться, с кем именно?
— С генералом-лейтенантом Либом. У меня с ним было столкновение по службе, давно только, правда.
— Слишком давно, чтобы помнить о нем?
— Для меня — да.
Брагинский рассмеялся и заметил:
— Разумно. В данной ситуации, разумеется. Господа, мы не будем вам мешать; если понадобимся, вы найдете нас в купе.
Четверо немцев принялись за работу. Они подготовили текст обращения, с которым по радио намеревались обратиться к своим соотечественникам, попавшим в котел. Зейдлиц собирался лично прочесть это обращение, как только они прибудут к месту назначения. Затем они составили текст нескольких листовок, решили, кому из командиров пошлют личные письма.
Составляя такие письма, они писали что-нибудь сугубо доверительное, что внушило бы читающему доверив к автору письма, упоминали об общих знакомых или совместно пережитых событиях. Местами в тексте писем встречались диалектизмы или солдатский жаргон, чтобы адресат, чего доброго, не подумал, что письмо составлено кем-то из советских агитаторов. Такие маленькие хитрости были отнюдь не лишними, так как командование вермахта решительно отрицало существование какого бы то ни было немецкого движения, направленного против гитлеровского режима, а все генералы, офицеры и солдаты, примкнувшие к движению «Свободная Германия», объявлялись погибшими. Делалось это специально для того, чтобы избежать признания того факта, что среди членов комитета имеется много известных и уважаемых немцев, решение которых может послужить своеобразным примером для других.
Тем временем официантка быстро и бесшумно убирала со стола тарелки, несколько недовольная тем, что обед не был съеден до конца.
Когда Леверенц вошел в купе к генералу Зейдлицу, чтобы показать черновики нескольких обращений, пятидесятипятилетний генерал, раскрасневшись от усердия, писал очередное письмо. Каждое движение генерала и весь его вид говорили о том, что он чувствует удовлетворение от своей работы.
При одном упоминании некоторых имен и фамилий командиров в памяти генерала невольно всплывало далекое и близкое прошлое, а мысли возвращались к бессмысленной трагедии на берегах Волги. Сейчас же Зейдлиц пытался представить себя в положении командира, чьи части находились на берегах Днепра. Сложит Штеммерман оружие или не сложит, не в последнюю очередь зависело от поведения других генералов. Восемьдесят тысяч солдат! Какая ответственность!
Многие из командиров лично знали Вальтера фон Зейдлица: с одними из них он участвовал еще в прошлой войне, с другими совместно действовал в этой. Разумеется, были у них и разногласия, но сходились они в одном: все должно быть подчинено долгу. Как солдаты, они в трудной обстановке действовали сообща. Правда, Зейдлиц
Генерал уперся пальцем в самую короткую фамилию в списке, взял лист бумаги и написал на нем: «Командиру 42-го армейского корпуса генерал-лейтенанту Либу».
Немного помедлив, он продолжал писать: «Высокоуважаемый господин Либ!» Написав это, генерал посмотрел в окно, за которым простиралась бесконечная, покрытая снегом равнина.
Вальтер фон Зейдлиц мысленно спросил себя: а разве легче было год назад писать письмо другому генералу? Тогда он еще стоял во главе целого армейского корпуса, был при оружии, находился в окружении собственного штаба, облеченный всеми полномочиями командира, которому повинуются десятки тысяч людей. Но потом он превратился в простого смертного, в полководца без войск, в пленного в генеральском мундире. Хуже того: на родине о нем или молчали, или обливали его грязью. Он и на самом деле превратился в полководца без войск, хотя, быть может, это было не совсем так. Гитлеровские пропагандисты обвиняли его в том, что он сел за один стол с коммунистическими политиками и писаками. Но Вальтер фон Зейдлиц верил, что его пример поможет строить новую армию, которая будет лучше и сильнее, чем фашистская.
«Высокоуважаемый господин генерал…» Откровенно говоря, это было не совсем обычное письмо. Неужели Либ так и не простил ему спора, который они вели три года назад? Можно согласиться, что тогда Зейдлиц вел себя не совсем корректно. Горячая кровь предков, а именно генерала Фридриха-Вильгельма фон Зейдлица, взыграла тогда в нем, да и позже подобное случалось.
Затем мысли перенесли генерала в небольшой французский портовый городок на Атлантическом побережье. Там был канал, соединявший гавань с открытым морем. Вот там-то, на забитой войсками кривой улочке, он и встретился с Либом. Спор был пустячным, но Зейдлиц не хотел сейчас умалчивать о нем. Он написал буквально следующее:
«Некогда судьба свела нас с вами в далекой Франции. Я полагаю, что разногласия, которые у нас тогда обнаружились, не имеют никакого значения в нашем сегодняшнем положении, а оно и тяжелое и незавидное. Я со своей стороны готов в данной ситуации принести любую жертву.
В настоящее время мы несем точно такую же ответственность, как год назад в Сталинграде.
Внемлите нам, прошедшим через самые тяжкие испытания Сталинграда! Клянусь вам и умоляю вас отнестись к нам с полным доверием, так как мы остаемся верными немцами и желаем вам только хорошего. Единственное, чему мы хотим воспрепятствовать, так это бессмысленной гибели ваших солдат. Мы хотим спасти ваши жизни, так как вы будете нужны для борьбы против Гитлера, для возрождения Германии… Вы несете большую ответственность перед немецким народом, но не перед Гитлером, и от этой ответственности вас никто не освобождал!»
Зейдлиц вспомнил Сталинград, вспомнил, как он сообщал в ОКХ о том безвыходном положении, в котором они тогда находились. К его сообщениям тогда не прислушались. И теперь, находясь в плену, он жаждал энергичной деятельности. Его уже не пугал указ, опубликованный по личному указанию фюрера, по которому измена родине каралась смертной казнью. Единственное, что его еще беспокоило, — это семья, оставшаяся на родине.
Крепко сжав губы, Зейдлиц закончил письмо к Либу следующими словами:
«Действуйте, пока еще не поздно! Немецкий народ в будущем щедро отблагодарит вас за это!