Улика
Шрифт:
— Молодчина,— сказал он.— Почтальон сказал, что в тот день были только письма, никаких посылок. В службе доставки с нарочным такого адреса на зарегистрировано. У них даже машина в этом районе вчера не была. Вы не заметили, чтобы кто-нибудь уходил от дома?
Я попробовала вспомнить, но ничего не получалось.
— Ничем не могу здесь вам помочь. Не помню, чтобы кто-нибудь шел пешком. Может быть, была машина, но я все равно ее на вспомню.
Я закрыла глаза и попыталась представить себе крыльцо. Вдоль фасада были клумбы с бегониями.
— Да, на коврике лежала газета.
Он еще что-то записал.
— Попробуем. Не помните размер пакета?
Я почувствовала, что пожала плечами.
— Размером в упакованную рубашку. Больше книги. Девять дюймов на двенадцать и толщиной дюйма три. От него что-нибудь осталось?
— Больше, чем можно было бы ожидать. Мы предполагаем, что под коричневой почтовой бумагой была праздничная обертка. Голубая.
— Ну конечно,— сказала я удивленно.— Я помню эти хлопья, коричневые и голубые. Я думала, это снег, но, конечно, это были обрывки пакета.— Тут я вспомнила, о чем мне рассказывал Терри.— Еще одна вещь,— сказала я.— Терри угрожали. Он говорил со мной об этом, когда я была у них за день до случившегося. Ему позвонила на завод женщина по имени Лида Кейс. Она спросила, когда у него день рождения, и когда он ей ответил, посоветовала этому не верить.
Я рассказала и все остальное, сложив с себя груз предыдущих событий с самого начала. Впервые мне было приятно переложить ответственность владения этой информацией на него. Большие события… тяжелая артиллерия… выше моих сил. Когда дело доходит до бомб, я пас. Лейтенант делал в блокноте какие-то пометки, его лицо при этом сохраняло маску нейтральности и внимательности, которую надевают все полицейские, когда дело доходит до допроса, вникая во все и не отвечая ни на какие вопросы. Он разговаривал со мной таким тоном, будто уже давал показания под присягой.
— Итак, есть вероятность, что она в Санта-Терезе. Это вы пытаетесь мне сказать?
— Не знаю. Кажется, он понял это так, что она вылетает, но как-то не совсем уверен был в этом вопросе. Он тоже здесь? — спросила я.
— На этом этаже. В другом крыле.
— Вы будете возражать, если я с ним поговорю?
— Нисколько. Может, это поможет ему вспомнить.
После ухода лейтенанта Долана я перебралась в сидячее положение на краю кровати, так что ноги у меня свисали, не доставая до полу. Кровь пульсировала в голове от чрезмерного напряжения. Я сидела и ждала, когда у меня перед глазами перестанет двоиться. Тем временем мне представилась возможность осмотреть свое тело.
Мои ноги выглядели очень худыми под легкой больничной рубашкой, которая завязывалась на спине и пропускала внутрь много воздуха. Форма ожогов на моем фасаде выглядела так, будто кто-то взял и припудрил меня лиловым тальком. Мои руки были забинтованы, а на внутренней стороне предплечия виднелась красная воспаленная кожа там, где отпали струпья ожогов. Я взялась за поручень и соскользнула с кровати, одновременно опираясь на тумбочку. Мои ноги дрожали. Я готова была поклясться, что они не хотели бы, чтобы я таким образом их испытывала. Я и сама не считала, что это такая уж удачная мысль,
В дверь постучали, и вошла сиделка.
— Ваш муж здесь за дверью. Он говорит, что должен уехать, и перед этим хотел бы с вами увидеться.
— Он мне не муж,— произнесла я автоматически. Она сунула руки в карманы своей формы — рубашка и белые брюки, без шапочки. Я знала, что она сиделка, потому что на пластиковом значке стояли буквы Д. С. после ее имени. Шери Райт. Я с интересом посмотрела на нее, зная, как любит Дэниел женщин с такими именами. Дебби, и Тэмми, и Синди. Кэнди тоже сюда подходит. Я подумала и пришла к выводу, что Кинзи тоже из этой же серии. Кинзи. Измена уменьшается в размерах и при этом оставляет пустое место там, где у вас когда-то было чувство самоуважения.
— Он ужасно волновался,— сказала она.— Я понимаю, что это не мое дело, он просидел здесь всю ночь, и я думала, что вам следует это знать.— Она увидела, что я прилагаю нечеловеческие усилия, пытаясь поудобнее устроиться в кровати, и помогла мне. Я думаю, ей было лет двадцать шесть. Когда я вышла за него замуж, мне было двадцать три, и двадцать четыре, когда он меня бросил. Никаких объяснений, никаких душеспасительных бесед. Развод прошел в рекордное время без сучка и задоринки.
— Я не могла бы получить кресло-каталку? Мне нужно повидать одного человека в другом крыле. Мужчину, которого привезли одновременно со мной.
— Мистер Коулер. Он в триста шестой в конце коридора.
— Как у него дела?
— Ничего. После обеда он выписывается.
— Полицейский, который тут недавно был, хочет, чтобы я с ним поговорила.
— А как же ваш муж? Он сказал, что это займет всего лишь две минуты.
— Он мне не муж,— повторила я, словно попугай,— а впрочем, конечно. Впустите его. А когда он уйдет, вы найдете мне кресло-каталку? Если я пойду пешком, я шлепнусь на попу и придется судиться с вами из-за костюмчика.
Она, видимо, не считала меня забавной, и ей не понравились мои намеки на суд. Она вышла, не сказав ни слова. «Мой муж,— подумала я.— Пожалуй, я еще поживу».
ГЛАВА 16
Он выглядел усталым. «Уже лучше»,— подумала я. Дэниел стоял возле моей больничной койки и выглядел на все свои сорок два года.
— Я знаю, что тебе это не понравится,— сказал он,— но врач сказала, что не отпустит тебя домой, если за тобой некому будет присмотреть.
Меня охватило чувство, похожее на панику.
— Мне завтра будет совсем хорошо. Мне не нужно, чтобы за мной ухаживали. Мне эта мысль не нравится.
— Я знал, что так будет. Я просто передаю тебе, что она сказала.
— Мне она этого не говорила.
— У нее не было возможности. Ты была не совсем в себе. Она сказала, что поговорит с тобой в следующий раз, когда будет делать обход.
— Они не могут насильно держать меня здесь. Это ужасно. Я чокнусь.