Улицы гнева
Шрифт:
— Предали нас...
На стене под потолком уцелел выцветший бумажный транспарант: «Коммунисты и комсо...». Остальное оборвано.
— Коммунисты и комсомольцы… — Щербак задохнулся. — Эй, коммунисты! — крикнул. — Коммунисты, ко мне!
Его голос прозвучал неестественно громко, и сам он испугался того слова, что произнес. Он не был коммунистом.
— Где тут коммунисты, студент? Коммунисты нас с тобой и предали.
— Нет здесь коммунистов. И никогда не было.
— Врешь! Есть коммунисты!
Метнулся молоденький Вронский, прилепился
— Когда ты успел? — Щербак не скрывал зависти.
— Не партийный я, тихо.
Все теперь обнажалось. Лозунг, до которого так и не добрались немцы и их прислужники, пожелтевший, примелькавшийся до войны, вдруг засветился красными буквами, как подновленный кровью. Так, во всяком случае, представилось Щербаку, который не отрывал глаз от бумажной ленты.
У стены уже толпились люди. Вот коммунист, учитель Курган с Сумщины, тяжело раненный в голову. Рядом с Курганом, опершись о винтовку, стоял раньше совсем незаметный в отряде, низкорослый человек с птичьим лицом. «Такие, наверно, безропотно высиживают на собраниях и никогда не выступают в прениях, — подумал Щербак. — Теперь он получил слово».
В ряд с коммунистами встал еще один, недавно присланный от Пигмалиона, немолодой, рыхловатый, со следами оспы на лице. Как жаль, что ни Казарин, ни Марта не видят, как держатся их парни!
Немало все же собралось людей под тем бумажным стягом. Обнять бы их, решивших драться и умереть как коммунисты.
— Товарищи... ребята! Без паники, без развала давай... Сплоховали, не добили Гетьманчука, он наверняка и выдал. Продержимся дотемна, а там будем вырываться...
Немцы подтянули к маслозаводу свежие силы. Солдаты прятались за разрушенным кирпичным забором, выложенным не монолитно, а «через кирпич», и оттуда, как из бойниц, постреливали по окнам осажденного здания. Вероятно, кого-то из начальства такое ведение боя не устраивало, и оно настойчиво выталкивало солдат из укрытий. Те нехотя высовывались, оставляя на снегу трупы товарищей, откатывались за ограду, но, понукаемые, снова шли под выстрелы.
В просторном помещении бывшего красного уголка, в коридорах и комнатах заводской конторы уже наладился своеобразный быт: раненые заряжали автоматные диски и подтаскивали их к стреляющим. Кто-то организовал медпункт, и свежие повязки уже белели на многих, тронутых пулей. В коридоре на опорожненных патронных ящиках действовали даже хлеборезка и раздаточная — из съестного были консервы и хлеб. Наблюдатели непрерывно докладывали Щербаку о передвижениях врага. Осажденные надеялись в темноте пробиться к реке…
— Орудия подтащили! — вдруг прокричал кто-то.
— Студент, мать твою...
Разрыв снаряда потряс здание. С потолка посыпалась штукатурка. Все шарахнулись от окон. Щербак опомнился быстрее других.
— Огонь по прислуге! — Щербак, припав к окну, выпустил очередь из автомата.
Пулемет застрочил, автоматы поддержали его обнадеживающую очередь.
Второй снаряд угодил в верхний этаж. Рухнул потолок над бумажным лозунгом, сорвав его.
Щербак увидел, как взмахнул руками учитель. Упал сраженный осколком снаряда Вронский, стоявший у пулемета.
— На выход, к Волчьей! — крикнул Щербак, припадая к пулемету. — Я их задержу...
Нарыв наконец прорвался. Ах, как все было разыграно подлой бабой!
Рица разбудили ночью. Ортскомендатура сообщила: измена. Рядовой Гетьманчук показал...
Риц позвонил начальнику гарнизона.
— Что, что там у вас на маслозаводе? — сипло переспросила трубка. — Не сливки ли потекли в рот германской армии? Говорите толком!
— Да, вот именно — сливки. Сливки партизанского движения.
Эта замысловатая фраза родилась нечаянно и заставила смутиться начальника жандармерии: он никогда не выражался выспренно. С удовольствием подумал: «Наверняка там и Вильгельм Телль, Вот и поговорим».
Впрочем, теперь его забота — Марта Трауш. Он давно не верит ей. Если бы только удалось нащупать ее змеиный след.
На рассвете солдаты окружили маслозавод.
Риц торопливо печатал:
«Касается... Отношение...»
Теперь-то донесение не будет ординарным. Риц не был чужд романтики. Разве не романтичен весь этот восточный поход?
Машинка трещала споро. Не так ли трещат сейчас пулеметы и автоматы на маслозаводе?
Не закончив донесения — Рицу не сиделось — и наскоро позавтракав, он вместе с Ромуальдом поехал к месту происшествия.
Отдаленная перестрелка остановила их у рощицы на окраине города. Они вышли из машины и потоптались на улочке, откуда просматривалась дорога на маслозавод и виднелись его очертания. Риц посмотрел в бинокль.
— Что скажешь, Ромуальд? — спросил он, передавая бинокль переводчику.
— Скажу, что это не Железка, господин майстер. Тех взяли без единого выстрела. — Ромуальд продолжал рассматривать в бинокль панораму завода и вспышки выстрелов.
— Ну и что же?
— А то, что не нравится мне вся эта возня, майстер. Вас, вероятно, дома ждут родители?
Он уже опустил бинокль и откровенно рассматривал встревоженное лицо своего патрона.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я побаиваюсь, майстер. Очень здесь неспокойно.
— Трус! Это, пожалуй, все.
— Яволь, майстер.
— Впрочем, какой ты немец? Я позабыл, что судьба рейха — это еще не твоя судьба. А ну-ка посмотри мне в глаза. Та тоже клялась в верности.
Риц выхватил бинокль из рук переводчика, и снова в перекрестье линз возникла панорама боя. Солдаты поднимались в атаку. В окнах здания сверкали вспышки. На талом снегу чернели трупы. Рица передернуло. Проклятая баба под носом у властей вооружила отряд красных. Позор!
Из-за угла выкатили орудие. Пронесся бронетранспортер. Перестрелка усилилась. Кажется, стреляют и в городе? Неужто придется уйти, так и не повесив предательницу?