Улица
Шрифт:
— Посмотреть на нее сейчас, — говорил папа, — это же день и ночь. До того, как с тещей случился удар, она не была такой брюзгой. Что ж, жизнь есть жизнь.
Папа рассказывал Мервину, как познакомился с мамой и как она писала ему письма со стихами Шелли, Китса и Байрона, а ведь он жил всего за две улицы от нее. В другой раз я слышал, как папа сказал:
— В молодости, знаешь ли, я, бывало, и вовсе не ложился. От полноты чувств. Так во мне все бурлило. И чем переводить время на сон, уходил из дому, бродил
Мервин что-то бормотал в ответ. Чувствовалось, что он устал, замкнулся в себе. Но папу это не останавливало. Я слышал, как он ласково говорит с Мервином, его непривычный для меня смех, и меня пронзала зависть, для которой имелись основания. Папа никогда так не разговаривал ни со мной, ни с сестрой. Он открылся для меня с совершенно неожиданной стороны, и я до того был этим ошарашен, что вскоре перестал ревновать его к Мервину.
Как-то вечером я услышал, как Мервин говорит папе:
— Не исключено, что мой роман никуда не годится. Возможно, мне необходимо было написать его, чтобы от многого освободиться.
— Как это понимать — «никуда не годится»? Я раструбил, что ты великий писатель.
— Это я под воздействием бренди сказанул. — Мервин дал задний ход. — Я вас дразнил.
При всем при том кое-какие трудности Мервин испытывал. Братишка Молли передал мне, что мистер Розен объявил: он готов уйти на покой. «Хотя обременять собой я бы никого не хотел», — сказал он. Молли же стала скупать все киношные журналы, какие только имелись у Танского: «Надо быть в курсе, — сказала она Гитл, — ведь мне придется встречаться с кинозвездами, и я не хочу попасть впросак и оконфузить Мервина».
У Мервина меж тем пропал аппетит: он нередко выбегал из-за стола, зажимая рот рукой, — мчался в ванную. И тут только я узнал, что мама давно уже купила клеенку и подкладывает ее Мервину под простыню. Если Мервину доводилось проходить мимо заведения Танского, он теперь не заглядывал туда поболтать. А опускал голову и спешил проскочить мимо. Как-то раз его остановил Сегал.
— В чем дело? — спросил он. — Загордился — мы теперь тебе не компания?
Завсегдатаи Танского начали поддевать отца.
— Этот твой гений, с чего бы вдруг он такой большой шишкой себя возомнил, — сказал Шугарман, — что ему уже недосуг с нами пообщаться?
— Посмотрим правде в лицо, — сказал папа. — Кто вы — нули без палочки. Как и все мы. А вот мой друг Мервин…
— Не заливай, Сэм. Он продавец воздуха. Дурного воздуха.
Папа и вовсе перестал ходить к Танскому. А пристрастился раскладывать пасьянсы.
— Ты почему торчишь дома? — спрашивала мама.
— Что, уже нельзя вечер дома посидеть? Я ведь, как ты знаешь, тоже живу тут.
— Сэм, не увиливай от ответа.
— Достали они меня. Думаешь, эти жуки навозные знают, как живется художнику? —
— А тебе известно, — сказала мама, — что он задолжал нам за семь недель?
— В тот день, когда Мервин к нам пришел, — папа, полуприкрыв глаза, поднес спичку к трубке, — он сказал, что между нами пробегают токи. И я не брошу его в трудную минуту из-за нескольких долларов.
Тем не менее Мервина что-то грызло. Ни в этот вечер, ни в следующий он не пошел на свидание с Молли. Снова стоял у окна, ждал, когда Молли пройдет мимо, затем возвращался в свою комнату — решал кроссворды.
— В картишки перекинуться не хочешь? — спросил я.
— Я люблю эту девушку, — сказал Мервин. — Обожаю ее.
— Я считал, у вас дело на мази. Считал, вы времени даром не теряете.
— Да нет же, нет. Я хочу на ней жениться. Я сказал Молли, что остепенюсь и поступлю на работу, если она пойдет за меня.
— Ты что, спятил? Какая работа? С твоим-то талантом?
— И она так говорит.
— Да ладно, давай перекинемся в картишки. Отвлечешься хотя бы.
— Она не понимает меня. Никто не понимает. Для меня поступить на работу — вовсе не то же, что для рядового парня. Я не перестану наблюдать за собой, за своими реакциями. Я хочу понять, что чувствует рассыльный, но не извне, а побывав в его шкуре.
— Ты что — и впрямь собираешься стать рассыльным?
— Да нет, не совсем так. Кто меня не знает, может подумать, что так оно и есть, но на самом деле я буду все время наблюдать за своими товарищами. Я же художник, сам понимаешь.
— Мервин, да не дергайся ты. Попомни мои слова: завтра же придет письмо из издательства — они тебя еще будут умолять, чтобы ты отдал им свою книгу.
Но назавтра никакого письма не пришло. Прошла неделя. А там и десять дней.
— Это хорошо, — сказал Мервин. — Значит, к моей книге отнеслись серьезно, ее рассматривают.
Дело дошло до того, что мы все стали с нетерпением ждать появления почтальона. Мервин заметил, что папа больше не ходит к Танскому, а мамины подруги ее поддразнивают. Он если и выходил из своей комнаты, так только чтобы позвонить Молли — звонил он ей по многу раз на дню. Но звони не звони, Молли не хотела с ним разговаривать.
Как-то вечером, когда папа возвратился с работы, лицо его горело.
— Сукин он сын, этот Розен, — сказал папа, — гнида поганая! Знаешь, что он сказал? Сказал, что не хочет иметь зятем обманщика или проходимца. Сказал, что никакой ты, Мервин, не писатель, а дерьмо. — Отца разбирал смех. — Но я его поймал на вранье. Знаешь, что он сказал? Что ты собираешься поступить на службу рассыльным. Ну уж тут я ему выдал.
— Что ты ему сказал? — спросила мама.