Улица Ангела
Шрифт:
— Вот видите! — сказал ей мистер Голспи. — Если бы мне за обедом не пришла мысль съездить на четверть часа в контору и проверить расчеты, чтобы утром показать их кое-кому, мы бы не встретили этого субъекта. А кстати, как вы сюда попали? Не знаю, стоит ли задавать вам вопросы, потому что у вас, кажется, голова не в порядке. Но объясните все-таки, черт вас возьми, зачем вы пришли в контору?
— Не знаю, — пробормотал Тарджис. — Так просто зашел. Я не замечал, куда иду. Наверное, когда я попал в Сити, я по привычке пошел на улицу Ангела.
— Приди вы на десять минут позже, и нас бы уже не было, и тогда я вернулся бы домой не раньше
— Не помню… У меня все спуталось в голове…
— О Господи, еще бы! — злобно сказал мистер Голспи. — И будьте уверены, что скоро вам окончательно отшибет память…
— Мне кажется… Это было в самом начале девятого… не знаю, впрочем… может быть, половина.
— Почти два часа прошло, о-ох! — простонал мистер Голспи. — Скажите шоферу, чтобы ехал быстрее, этак мы и до утра не доедем!
Было нестерпимо жутко опять идти, спотыкаясь, по дорожке к дому, проходить переднюю, подниматься по лестнице. Еще хуже было, когда они вошли в квартиру.
— Вы ждите здесь, — скомандовал мистер Голспи и так сильно толкнул его в дверь, что он очутился посреди гостиной. Из всех мест на свете это было самое ужасное, и один вид подушек и пестрых коробок вызывал в нем болезненное тошнотворное ощущение. Но, не пробыв здесь и минуты, он уже чутьем угадал, что Лина жива. Прошло еще несколько минут, и через открытую за его спиной дверь донеслись голоса. Он обернулся, на цыпочках подошел к ней.
— Нет, нет, нет, — воскликнул голос, который он сразу узнал, — то была похожая на старую колдунью иностранка, что жила внизу. — Она не хотела врача. Я расстегнула ей платье и дала коньяку и сделала все, что надо, и говорю ей: «У вас сильное потрясение, милочка, позовем доктора», — а она — ни за что! Уперлась: «Не хочу доктора». Ну что ж, не надо. Тогда я ей говорю: «Ложитесь в постель. Да, да, вы сейчас ляжете, милочка». Она не хотела, но я ее уложила насильно.
— Ах, негодная обезьянка! — проворчал мистер Голспи. — Какое счастье, что вы пришли вовремя! Большое вам спасибо. Побудьте, пожалуйста, здесь с мисс Мэтфилд, а я сию минуту вернусь.
— С ней все благополучно? — воскликнул Тарджис, когда мистер Голспи вошел в гостиную.
— Не знаю еще, — ответил тот угрюмо, — но ей гораздо лучше, чем тогда, когда вы ее бросили здесь, паршивый бешеный хорек! Подите сюда!
— Слава Богу!
— Ступайте сюда, говорят вам. Успеете потом благодарить Бога. — Он сгреб Тарджиса за отвороты пальто и притянул его к себе. — Слушайте. Я бы мог поступить с вами по-разному. Во-первых, так вас отдубасить, чтобы вам с полгода больше не хотелось и смотреть на девушек, не только трогать их. Понятно? — И он тряхнул Тарджиса с какой-то грозной игривостью, как терьер крысу. — Кстати, раз уж речь зашла об этом, я вам дам хороший совет. Держитесь подальше от женщин. Вы для женщин не опасны, — хотя сегодня одну чуть не убили, и если хорошенько посмотритесь в зеркало, то поймете почему. Бросьте это дело, ничего у вас не выйдет. Второе, что я могу с вами сделать, мистер пещерный человек, — это передать в руки полиции. Могу, верно? — Он сурово посмотрел на своего несчастного пленника, который, встретив этот взгляд и слыша этот голос, естественно, не мог подозревать, что менее всего мистер Голспи склонен так поступить с ним.
— Верно, мистер Голспи, — ответил он жалобно. Он уже видел себя запертым в тюремной камере.
— Я не сделаю этого — пока,
— О нет, нет! — Тарджис говорил это вполне искренне.
— И в контору тоже больше не ходите, понятно? Держитесь от нее подальше, обходите ее. Чтобы мои глаза вас не видели, понятно?
— Да, да, да, — с трудом выдохнул из себя Тарджис, когда мистер Голспи перестал его трясти и, ухватив за плечо, потащил через гостиную к двери, почти подняв его на воздух своей могучей рукой.
— Я не хочу вас больше видеть нигде — разве что в сумасшедшем доме или на скамье подсудимых, — сказал мистер Голспи, одной рукой распахнув дверь на лестницу, а другой резко повернув Тарджиса лицом к себе. — Один ваш вид переворачивает мне все нутро, понимаете? В контору больше не смейте ходить и держите свой мерзкий язык за зубами. Вы сегодня счастливо отделались, видит Бог! Но если вы еще раз попадетесь мне на глаза, вы так счастливо не отделаетесь, нет! Вон отсюда! — И мистер Голспи, повернув Тарджиса кругом, выпустил воротник пальто, уперся рукой ему в поясницу и коротким пинком спустил его с лестницы. Тарджис упал очень неудачно, разбил себе нос так сильно, что хлынула кровь, весь расшибся, но все же смог подняться и ощупью, как слепой, добрался до выхода на улицу.
Он постоял минуту, прислонясь к одной из колонн. Голова кружилась. Прохладный мрак колыхался вокруг него. В саду, у самой статуи мальчика с рыбами, у него началась сильная рвота.
6
Почти вся Натаниэл-стрит была уже погружена во мрак, когда Тарджис вернулся в этот вечер домой. В доме № 5 еще не спали, оттуда слышалось пение. Подозрительная компания живет в этом доме… На другой стороне улицы в двух-трех местах окна еще светились, и где-то заливался граммофон. В номере девятом огни были потушены, — очевидно, там все уже спали даже Эдгар, потому что, когда Эдгара не бывало дома, мать всегда оставляла для него свет в передней — любезность, которой не удостаивались оба жильца, Парк и Тарджис. Когда они возвращались поздно, им приходилось находить себе дорогу ощупью в темноте.
Сильно утомленный, так как он шел пешком всю дорогу от Мэйда-Вейл — отчасти потому, что хотел прийти попозднее и таким образом избежать расспросов, — совсем разбитый, Тарджис взбирался по лестнице очень медленно, с трудом. Добравшись до своей комнаты, он зажег газ и сел на кровать, опустив голову на руки.
У него было такое ощущение, словно вся кожа на лице одеревенела. С трудом снял он промокшие башмаки и без удивления констатировал, что носки совсем мокрые. Поднес спичку к газовой печурке, и она вспыхнула с шумом, пугающим в этой мертвой тишине.
Не снимая носков, он вытягивал по очереди то одну, то другую ногу к огню и смотрел, как валит от них пар. У него не было домашних туфель, все собирался купить, да так до сих пор и не купил. Грея ноги, он смотрелся в треснувшее посредине зеркальце в деревянной рамке, держа его у газовой горелки. На носу была царапина, у ноздрей засохла кровь, через всю щеку шла полоса грязи, над бровью — другая. Глаза в красных ободках смотрели на него из зеркала с выражением отчаяния. Еще никогда в жизни не презирал он себя так, как сейчас, Пересеченное трещиной лицо в черной деревянной рамке начало судорожно кривиться, и он перестал смотреть на него.