Улей
Шрифт:
В папке находилось более тысячи снимков. Похоже, они засняли каждый сантиметр тела этого загадочного существа.
– Она, что ли, вся татуирована?! – недоверчиво спросил Винсент.
– Абсолютно.
Винсент вглядывался в символы с нейтральным лицом, но отлично помнил, что некоторые из них уже видел: на собственной груди и на стенах тюрьмы в подвале.
– Я расшифровала часть, – продолжила Мирра, смотря в монитор как завороженная, и в ее зрачках мерцали золотые отблески. – Эти файлы в отдельной папке. Там же, в документе, собраны некоторые подсказки к расшифровке. Но мои возможности ограниченны. Я умею видеть то, что скрыто от глаз человека, но не могу думать так, как ты, Войта.
Он не глядел в монитор. Это было не так интересно, как лицо Мирры.
«Вот ты и появилась… – размышлял Винсент. – Рад видеть тебя настоящую».
Она была просто одержима этими знаками. Ее взгляд пожирал каждый снимок.
– Есть несколько криптологических и лингвистических программ, но они довольно слабые, к тому же бесполезны в чтении контекста.
– Я расшифрую все, – ровным голосом сказал Винсент, откинувшись в кресле и прокрутившись в нем. – Сделай кое-что вдобавок. Я конвертирую сегодня все снимки в цветные и черно-белые негативы, и мы увидим еще больше деталей благодаря иному распределению оптических плотностей. Распечатай фотографии и в позитиве, и в негативе в максимальном качестве и притащи мне хорошую лупу или любой другой увеличительный прибор. Монитор слишком мал, а у проектора плохое разрешение.
И Винсент прокрутился в кресле снова, задрав вверх ноги в пластиковых шлепках. Она смерила его странным взглядом. Винсент выпендривался, но действительно был очень умен.
– Хорошо. И я заменю тебе стул на статичный, – пробормотала она.
– Только попробуй, – крикнул он ей вслед. – На карусель ты меня не водишь, телика тут нет… Я буду бороться за этот стул!
Она не стала комментировать последнее заявление и оставила его одного.
Рут, я не люблю своего настоящего имени. В нем другой человек, которого я похоронил, потому что он был нежизнеспособен.
Меня давно никто не называл Войтехом и уж тем более Войтой. Когда Мирра произнесла мое имя, она словно выкопала труп. И мы оба почувствовали вонь.
Говорят, все проблемы надо искать в детстве. Возможно, это так. Я родился в Кракове, но не помню его. Мы уехали оттуда в Гамбург, к маминой сестре, и никогда не возвращались.
Своего отца я не знал, он оставил мать. Хотя она зачем-то назвала меня в его честь. Тетка рассказывала, что у него была своя семья в Брно. Как и почему его вообще занесло в Польшу? Мир полон вопросов без ответов, из которых появляются люди вроде меня.
Его отсутствие мама с тетей пытались компенсировать другим отцом, Отцом Небесным. Они были очень набожны (особенно тетя), и в этом их нельзя упрекнуть. Когда не чувствуешь под ногами земли, смотришь в небо. В надежде, что кто-то сверху проведет тебя мимо ям и оврагов, которыми полна жизнь.
«Войта, если не знаешь, что делать, просто помолись. Бог своих детей не оставляет».
Но, если честно, моя мать была плохой верующей. Она бежала в церковь как провинившийся ребенок, который ищет одобрения старших, чтобы потом с чистой совестью продолжать жить так же, как жила: в паутине случайных связей, выпивки и, чего уж скрывать, периодической проституции.
Я стал понимать все слишком рано, но у меня не имелось решений. Я просто был ребенком, который ждет мать в темной
Я вырос во мраке съемных комнат, неохотно выходил в люди и постоянно смотрел телевизор – единственное, что исправно работало в нашем доме. По телепрограммам я стал учить языки. Я не задумывался, как это происходит. Просто слушал и стал однажды понимать. Когда я пошел в школу, учителя были в шоке, что помимо немецкого я свободно говорю на французском, испанском, русском, польском и чешском. Все решили, что я какой-то самородок, infant prodigy [16] . И единственный вопрос, который всех волновал, – откуда у пьющей уборщицы и прораба мог родиться такой светлый ребенок? Принято считать, что умные дети – это привилегия благополучного социального класса, а у прочих должны рождаться только дебилы да моральные уроды.
16
Infant prodigy (англ.) – одаренный ребенок.
Я не знаю, что делала моя мать и где она была все эти годы. Я видел ее часто, но, по сути, ее не было.
Однажды в нашей жизни появился Свен, и он оказался чуть лучше многих.
Когда он забирал мою мать в бар, то ставил мне видеокассету с каким-нибудь фильмом. У него был своеобразный вкус. Свен коллекционировал винтажные ужастики и считал, что веселее развлечения для ребенка не придумаешь. И тут мы с ним сошлись во мнениях.
Меньше чем за месяц я познакомился с классиками жанра: Белой Лугоши, Борисом Карлоффом, Лоном Чейни… Но лучшим для меня стал Винсент Прайс. Его манера игры была продумана до мелочей, и я не замечал ни картонных декораций, ни глуповатых актеров второго плана, типичных для фильмов категории «Б». Винсент стал для меня особенным. Вечерами я расхаживал по комнате и пытался подражать его низкому голосу и гримасам. Я обожал его слегка неказистые и дешевые фильмы, не лишенные черного юмора. А как я изводил соседей, изображая раскатистый смех его злодеев…
Можно сказать, что я нашел себе первого и единственного друга. После него я и не искал других.
Таким было детство Войты Враны: в свете телевизора, где носились привидения в простынях и лились реки бутафорской крови.
К тринадцати годам я выучил все фильмы Прайса наизусть, а также все его радиопостановки и интервью. Одна его фраза запомнилась мне больше других:
«Я не играл монстров, я играл людей, вырвавшихся из рук судьбы, чтобы отомстить…»
Никогда не понимал, почему, но, казалось, что эта фраза – обо мне. Такое чувство необъяснимого родства, знаешь…
Став старше, я как мог пытался приглядывать за матерью, но она была птица вольная. Тетка уже давно махнула на нас рукой и даже перестала приезжать. Она только просила меня звонить, «если будет совсем плохо, ну, ты понимаешь».
Молиться тоже не помогало. С каждым годом это казалось все более бессмысленным. Какой прок говорить в стенку? Если мне никто не отвечает, зачем я вообще обращаюсь? Бог – плохой слушатель.