Улей 2
Шрифт:
— Не драконь меня еще больше! Я, блин, тебе не русалочка! Мать твою!
А его можно, значит, драконить? Провоцировать? Испытывать, с*ка, его гребаную нервную систему? Расчленять на куски? Вытряхивать все эти чертовы эмоции?
— Харе, Эва. Давай, проорись и успокойся! Вижу, накрыло тебя капитально! Без взрыва перекипеть не получится.
— А у тебя, что ли, получится? Ну-ну!
— Ты меня на слабо, что ли, берешь? Знаешь, если я выйду из себя, ты у меня, милая моя девочка, пятый угол искать будешь! —
Вразрез этой угрозе ладони скользят по ее телу вверх, бережно сжимают лицо. Глаза ищут ее глаза. Бесполезно говорить о любви сейчас. Бесполезны все слова. У Евы внутри такая буря — волна за волной. Накрывает.
И его накрывает. Тянет ко дну. Топит.
— Отпусти, Титов, пока не врезала тебе, как следует!
— Отлично! Врежь, если тебе станет легче! — гневно орет, уже презирая и обожая ту беспонтовую постанову, которую разыгрывают их паталогически нездоровые сверхбыстрые умы. — Ну! Чего ты ждешь теперь? Хочешь ударить? Хочешь по лицу? Бей! Ну, бей! Давай! Что застыла-то? Эва?
Оглушенный собственным криком и эмоциями, которые фонтанируют внутри, не двигается, когда ладонь Евы поднимается. Лишь инстинктивно сжимает челюсти, напрягая мышцы, ожидая удара. Только, вопреки разразившемуся накалу, его не следует. Ладонь девушки ложится на его щеку стремительно, но без полагаемой для удара силы. Приподнимаясь на носочках, Ева судорожно обвивает Адама за шею и приникает к нему всем телом.
Любовь бешеной птицей врезается в грудную клетку Титова. Бьется. Рвется. Беснуется.
— Я тебя никогда не отпущу, Эва, — и плевать на то, как хрипло и сдавленно звучит его голос. — Я никогда тебя не отпущу.
— Обними меня покрепче, Адам, — проносится горячим шепотом по открытым нервным окончаниям. — Обними так, чтобы кости затрещали. Слиться с тобой хочу. Сплавиться.
Прижимает, не сдерживая сил. Сходятся. Соединяются. Наполненные бурлящей кровью организмы сталкиваются, втираются друг в друга. Это физически больно. И это до ненормальности кайфово.
Напряжение электрическими волнами проходит через их тела. Идет на спад. Только сердца колотятся с болезненной силой, и дыхание выровнять никак у них не получается.
Не придумав ничего лучше, вкладывают все чувства в поцелуй.
Губы смыкаются в грубой и отчаянной ласке. Горячая влажность слизистой совсем немного смягчает интенсивное трение. Но эта болезненная близость им в радость. Она им жизненно необходимо, чтобы выплеснуть все, что скопилось внутри.
Вот они. Адам и Ева. Во всей красе.
Горячие. Голодные. Жадные.
Сердца разрываются. На бесформенные ошметки. Перетираются в густую ядовитую кровь.
Болезненная и сумасшедшая у них любовь.
— Прости меня… — выдыхает Ева, оторвавшись. Губы от грубой ласки алые и опухшие. Глаза горят всеми возможными эмоциями. — Прости.
— Я тебя больше жизни, Эва, — прижимается к ее лицу лицом. — Не хочу с тобой воевать. Ладно, иногда. Это неизбежно с нашими характерами.
— Неизбежно, — соглашается девушка, принимая его быстрые поцелуи. — Мне с тобой так хорошо, Адам. Знай… Хоть часто не хватает слов, мне с тобой очень хорошо.
Как бы там ни было, Титов уже не может без своей Эвы. Не допускает даже мысли об этом. Пусть эта любовь доведет его до края ада. Пусть когда-нибудь убьет. Пока есть силы, прикрывая собственные раны, будет держать их обоих наплаву.
— Просто оставайся со мной всегда, Эва. Чтобы ни происходило. Кричи, матерись, плачь, веди себя как угодно… Только не смей, мать твою, поворачиваться ко мне спиной… Никогда.
— Хорошо. Никогда, — кивает слишком усердно. Зубы клацают. — Обещаю.
Их чувства слишком незрелые, слишком сложные. Еще не раз не уживутся друг с другом, но это правило мысленно клянутся нести всю жизнь.
— После ссоры надо мириться, Титов, — в шутку, и всерьез.
Улыбка замирает на губах.
Ждет, когда Адам окончательно развеет заполнившую ее душу тьму. Желает, чтобы ворвался в эту темноту с огнем и победным стягом.
«Ну же…»
— Хочу тебя тр*хать. Можно? Можно, Титова, тебя тр*хнуть?
— Ты всегда спрашиваешь. Почему ты всегда спрашиваешь? — говорит Ева сдавленно, между возобновившимися голодными поцелуями.
— Потому что я воспитанный, — заявляет Адам, прикусывая ее нижнюю губу.
У Евы вместе с выдохом вырывается смех. Это облегчение, радость и восхищение.
— Ага, воспитанный! Звучишь и выглядишь очень воспитанно.
— Какой есть.
— Мой. Только мой! Навсегда, — буквально требует подтверждения она.
— Аминь, Эва.
Любить не просто. Но легко быть уверенным в том, что испытываешь то самое определяющее всю твою дальнейшую жизнь чувство. Это ни с чем не спутать, не сравнить. Как бы ты ни пытался сопротивляться, в душе все становится понятным сразу же. С первых минут.
— Где, Эва? — нетерпеливо подталкивает жену к дивану. — Здесь?
— Здесь, — соглашается девушка.
Приземляя Титову задницей на скрипучую кожу, опускается между ее ног на колени. Резко двигает ткань ангорового платья по бедрам, сразу выше трусов.
Руки горячие. Быстрые. Обжигают и воспаляют все нервные окончания на теле Евы. Внизу живота становится жарко до сладких судорог. По позвонкам несется беглая дрожь из безумных мурашек. Ни вдохнуть, ни выдохнуть — распирает грудную клетку.