Улей 2
Шрифт:
— Все готово, Эва. Нужно ехать, — протягивая руку, цепляет пальцами полу ее кофты. Наклоняясь, осторожно притягивает к себе, пока их лбы не соприкасаются. Ласкает взглядом. — Мама с Германом будут ждать тебя в аэропорту.
— Но… я даже вещи еще не собрала.
— Много не бери. Только самое необходимое. На месте докупите.
— А это… надолго?
— Я не знаю, — честно отвечает Адам. — Пока все не успокоится.
Подавшись
— Я буду скучать. Очень.
— Я тоже, Эва.
Смыкаясь губами в самом целомудренном поцелуе, который у них когда-либо был, дышать не могут.
— Я смогу звонить?
— Да.
— И все же… это тяжело.
— Знаю.
— Адам Титов… Я тебя люблю.
— И я люблю тебя, Эва Титова.
Двадцать два часа назад они любили друг друга. В последний раз. Обнажая тела и души. Отдаваясь друг другу без стеснения и фальши. Как хрупко время, как тонко… Прощаясь на неопределенное время, Титовы не понимали, что это может быть навсегда.
Расстались в аэропорту. Ева с Мариной Станиславовной и Германом сели в самолет. Взлетели.
В тот момент не хотела смотреть в иллюминатор. Не желала ничего видеть. Пыталась сберечь в себе каждое воспоминание об Адаме, каждую его черточку, каждую деталь их общего «вместе»… Глаза не подчинялись. Веки жгло, но закрыть их не получалось. Ева находилась словно в трансе, когда объявили аварийную посадку самолета. Позже она не могла сказать, ни в каком городе это произошло, ни сколько времени они пробыли в пути.
— Добро пожаловать домой, дочь, — с ухмылкой дьявола произносит Павел Алексеевич.
Ева с немой ненавистью глядит на то, как отец спускается по лестнице, застегивая на ходу манжеты.
Он выглядит, словно безумец.
Лицо красное и заплывшее. Рот перекошен в этой диссоциальной эмоции.
Но глаза страшнее всего. Белки налиты кровью. Зрачки горят зловещим удовольствием, безостановочно бегая по лицу Евы.
— Как же так, дочь? Приходила домой и не навестила отца? — спрашивает, ступая с последней ступеньки.
Жестом подзывает к себе Еву.
— Обнимемся.
Она не реагирует, пока стоящие сзади охранники не толкают ее в спину.
— С возвращением в клетку, мой милый звереныш.
Ева не двигается, позволяя отцу сомкнуть руки на своих плечах. Она не может решить, как поступить в этой ситуации.
На какие эмоции и действия разумно потрать силы?
— Ева, — произносит Исаев и замирает, словно ожидая, что дочь его исправит, но она не ведется на эту провокацию. — От чужих людей пошел слух, что моя ненаглядная единственная доченька сменила славную отцовскую фамилию…
Рев отца куда более приятен, чем роль заботливого папочки, которую он нарочито применил вначале.
— Ты собираешься говорить? Нет? Так и будешь молчать, словно немая? Может, тебе там язык отрезали, чтобы ты не несла свой шизофренический бред и не шипела, как змея, когда тебе что-то не нравится? Ха-ха… Ну, помолчи! Ты растоптала нашу фамилию. Тварь…
Резко бьет дочь по щеке. Удерживая второй рукой, не дает упасть. Бьет еще раз, и рот Евы заполняется кровью. Она плюет ее отцу в лицо, за что он швыряет ее на пол.
— Ольга!
В арочном проеме мгновенно появляется мать.
— Забери ее, а то убью раньше времени.
Натянуто улыбаясь, женщина, как ни в чем не бывало, помогает дочери подняться.
— Жалко, твоего женишка с тобой не было. Но ничего, я ему такой прием устрою. О*ренеет!
— Пойдем, дорогая. Я тебя ждала.
Ева выдергивает руку из ладони матери, словно та ее обожгла. Отец на это реагирует странным ликующим смехом.
— Видела! Воспитала! — орет он, обращаясь к матери. — А ты из-за этой твари…
— Не волнуйся, Павел, — спешит успокоить его женщина, а Ева думает: лишь бы заткнулся. — Сейчас я приведу ее в порядок.
— Поторопись.
— Идем.
Хватает дочь с большим рвением, чем та ожидает, и практически тащит вверх по лестнице. Ева не сопротивляется еще и потому, что рассчитывает немного оправиться от встречи с отцом.
Смотреть на него не может!
— Папа купил для тебя платье. К сожалению, это не то, которое мы заказывали у Пашкевич, но… тоже очень красивое. Доставили перед твоим приездом, — говорит Ольга Владимировна по пути в спальню. Но, едва захлопнув дверь, поворачивается к Еве и меняется в лице. Смотрит перепугано, с застывшим ужасом в глазах. — Это не я. Я ему не говорила. Круглов как-то прознал и вывалил на отца эту новость. Он с цепи сорвался, понимаешь? Давно уже. Тебя не было, он чернел с каждым днем… Обезумел. На прошлой неделе деда ударил, когда тот подавился. Зверь. Дьявол в него вселился… И тут эта новость о твоем замужестве… — лихорадочно говорит мать, а потом, словно очнувшись, останавливается и уверенно выдыхает: — Доверься мне, я помогу.