Укрощение
Шрифт:
Найти дорогу к небольшому таунхаусу под Уддеваллой оказалось несложно. Здесь жил Вильхельм Мусандер. Он был явно заинтригован телефонным звонком писательницы, и дверь распахнулась еще до того, как она успела нажать на кнопку дверного звонка.
— Заходите! — поприветствовал ее пожилой мужчина. Гостья осторожно стряхнула снег с ботинок и прошла в дом.
Встречаться с Вильхельмом Мусандером ей раньше не приходилось, однако она хорошо его знала. В свое время он был легендарным журналистом «Бохусленской газеты», и его самые известные репортажи были
— Стало быть, вы занимаетесь написанием новой книги… — хозяин дома зашел в кухню впереди своей новой знакомой. Оглядевшись, она констатировала, что кухня очень маленькая, но чистая и ухоженная. Здесь было уютно. Никаких следов присутствия женщины не наблюдалось, так что она заподозрила, что Вильхельм холостяк, и, словно прочтя ее мысли, он произнес:
— Моя жена умерла десять лет назад, и тогда я продал наш коттедж и переселился сюда. За маленьким домиком куда легче ухаживать, но обстановка у меня, конечно, спартанская, потому что я не умею шить занавески с воланчиками и все такое прочее.
— По-моему, у вас тут очень уютно, — сказала Эрика и уселась за кухонный стол. Перед ней появилась обязательная чашка кофе. — Да, речь пойдет о «Доме ужасов», — добавила она, отвечая на его предыдущий вопрос.
— Чем же я могу вам помочь? Вы наверняка уже прочли все, что я написал по этому поводу.
— Да, сотрудник редакции «Бохусленской газеты» Шель Рингхольм помог мне добыть старые статьи в архиве. И, само собой, я располагаю фактами о последовательности событий и о судебном процессе. Мне, скорее, нужны впечатления очевидца. Допускаю мысль, что вы сделали наблюдения и выкопали какие-то моменты, о которых не могли написать. Может быть, у вас есть собственные версии произошедшего? Насколько мне известно, вы не считаете, что это дело можно списать в архив.
Фальк потягивала кофе, наблюдая за Вильхельмом.
— Ну, там было о чем писать. — Он ответил ей открытым взглядом, и в его глазах сверкнули искорки. — Ни до того, ни после мне не доводилось описывать столь интересный случай. Ни один человек, столкнувшийся с ним, не мог остаться равнодушным.
— Согласна, это одна из самых ужасных историй, с которыми мне приходилось сталкиваться. И я дорого бы отдала, чтобы узнать, что на самом деле произошло в тот день.
— Тогда нас двое, — проговорил Мусандер. — Хотя Лайла созналась в убийстве, я так и не смог отделаться от ощущения, что тут что-то не так. Никаких версий у меня нет, но правда сложнее, чем кажется.
— Точно, — закивала Эрика. — Проблема в том, что Лайла отказывается говорить об этом.
— Так она согласилась с вами встретиться? — удивился Вильхельм, подаваясь вперед. — Ни за что бы не подумал!
— Да, мы с ней встречались несколько раз. Я довольно долго пыталась к ней пробиться, звонила и писала, и когда я уже почти начала терять надежду, она согласилась.
— Вот черт! Столько лет она молчала, но потом все же пошла на встречу с вами! — Журналист покачал головой, словно не веря своим ушам. — Я ведь сам раз сто
— Да, но она все равно мне ничего не рассказывает. Мне так и не удалось выудить из нее ничего ценного.
Писательница сама слышала, с какой безнадежностью звучит ее голос.
— Расскажите, как она? Какое у нее настроение? — спросил ее собеседник.
Эрика почувствовала, что разговор начал принимать не то направление. Она ведь сама намеревалась задавать вопросы, а не наоборот! Однако женщина решила пойти навстречу новому знакомому — не только получить, но и дать.
— Она собранна. Держится спокойно. Но, кажется, ее что-то тревожит, — рассказала Фальк.
— Как на ваш взгляд — она испытывает чувство вины? За убийство? За то, что она делала с дочерью?
Гостья задумалась:
— И да, и нет. У меня не сложилось впечатления, что Лайла раскаивается — хотя она явно берет на себя ответственность за происшедшее. Это трудно объяснить. Поскольку она, строго говоря, ничего не рассказывает об этом, я могу только догадываться, и возможно, что я интерпретирую неверно, под воздействием собственных чувств.
— Да, жуткая история, — кивнул Вильхельм. — Вы были в доме?
— Да, побывала там позавчера. Там все в ужасном состоянии, ведь дом долго простоял пустой. Но даже сами стены сохранили атмосферу… и подвал…
Фальк содрогнулась от воспоминаний.
— Прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, — кивнул Мусандер. — Трудно представить себе, как можно обращаться с собственным ребенком так, как это делал Владек. И как Лайла могла это допустить. Лично я считаю, что это делает ее не менее виноватой, чем ее муж, хотя она и жила в страхе перед тем, что он еще вытворит. Выход всегда есть, и меня не покидает мысль, что материнский инстинкт должен быть сильнее страха.
— С сыном они так не обращались. Как вы думаете, почему Петеру выпала другая доля?
— Мне так и не удалось прояснить этот вопрос. Вы наверняка читали статью, в которой я расспрашивал об этом нескольких психологов.
— Да, тех, которые считали, что из-за ненависти к женщинам Владек проявлял насилие только по отношению к членам семьи женского пола. Но это не совсем соответствует действительности. Судя по медицинской карточке, у Петера тоже были травмы. Вывих руки, глубокая резаная рана.
— Это верно, однако не идет ни в какое сравнение с тем, чему подвергалась Луиза.
— Вам известно, что стало с Петером? Мне пока не удалось напасть на его след.
— У меня это тоже не получилось. Если вам удастся выяснить его местонахождение, сообщите мне, ладно?
— А вы разве не на пенсии? — спросила Эрика и тут же поняла, какой это, по сути, нелепый вопрос. Дело Ковальских давно перестало быть для Вильхельма просто журналистским заданием — если вообще когда-то было таковым. В его взгляде читалась страстная жажда докопаться до истины, с годами превратившаяся почти что в манию. Он даже не ответил на вопрос, а продолжал говорить о Петере: