Укрепить престол
Шрифт:
— Не для меня придет Пасха, за стол родня вся соберется… — подхватил песню своим зычным голосом Пронка Черный, через пару секунд не менее ста казаков разряжали тишину своими вокальными данными.
А Иван Мартынович уже не пел, он задумался о судьбе казака и о том, что он после себя оставит. Главное — Слава казацкая. Уже есть дела, о которых будут рассказывать старики казачатам. Ну а своего казачонка? Об этом атаман и не задумывался, пока не встретил Софию. Казак — он же такой же человек, умеет любить, а с широтой казацкой души — любовь казака и вовсе стихия бушующая.
— Атаман-воевода! — обратился
Вообще такого звания, как «атаман-воевода» не существует, но для казачества было непонятно, как атаман становится воеводой, если воеводой мог стать только боярин, записанный в местнические книги, край — дворянин или сын боярский. А казак — он же обедневший дворянин, сын боярский, не нашедший себя на службе государевой, но чаще — крестьянин. Пусть из десяти крестьян хорошо, если один путевый казак выйдет, но и сто казаков из тысячи бегущих крестьян — это немало. А Заруцкий получил чин младшего воеводы, чем гордился. Ему нравилось быть вровень какому боярину, фамилия которого записана в книги.
Вот и соединили воины и казацкую волю и государеву. Казаки на Круге избрали атаманом, государь назначил воеводой — получается атаман-воевода.
— Говори же, что замялся! — повелел Заруцкий своему начальнику разведки.
— От того, атаман и замялся я, что уразуметь не могу от чего, да как, — растеряно говорил Северин.
— Ты ли? — удивился Заруцкий.
— Я это, атаман-воевода. Прошлись, значить, казаки по лесам, да вдоль Двины до Динабурга… — разведчик вновь задумался. — Нет людей, атаман, никого. В деревнях пусто, ушли в леса. Мы выследили тропы, но не бегать же по лесу за крестьянами.
— И нет разумения почему? Даже когда война идет, люди остаются, а тут вообще никого? — спросил Заруцкий, скорее самого себя.
— Предупреждены они, более того, нас ждут, — сказал Северин и атаман с ним согласился.
— Идем на Ригу пятью сотнями, быстро, одвуконь, — принял решение Заруцкий.
Отступать он был не намерен. Рига — она должна была быть подарком государю. Иван еще не знал, не имел плана, как стать вровень той, что поедает его сердце, но понимал, что без ратных подвигов нужно смириться и забыть о Софии. А насильничать ее он больше не будет, как и в грехе жить.
— Ты, атаман-воевода, разумеешь, что в засаду можем попасть? — спросил Северин.
Плетка взметнулась и отточенным ударом обрушилась на спину разведчика. Боли не было, кольчуга его оберегала, но и Заруцкий ударил не для того, чтобы сделать больно Захарову, но обозначить, кто голова и что за иные слова наказание может быть куда как ощутимым.
— Благодарствую, батька атаман, за науку, — Северин поклонился.
А Заруцкий подумал о том, что баба делает мужика слабым. Чтобы ему указывали подчиненные? Да когда такое было? Чувствуют казаки, что теряет хватку атаман. Казак — это воин, который постоянно борется и доказывает, что имеет право на волю, жизнь которого всегда под угрозой, и нет того места, где можно было отсидеться в безопасности. И эти люди, словно звери чуют силу, и то, что вожак начинает ослабевать. Однако, Заруцкий продемонстрировал, что есть еще порох в пороховницах, а сабля заточена.
Сотня казаков нарядилась в гусарские доспехи, еще две сотни собрали из воинов, которые более иных можно было
До того, у Заруцкого, еще со времени набега на Быхов было три сотни комплектов гусарского снаряжения, а так же четыре сотни добрых коней. Однако, воле государя, железной царевой воли, пришлось подчиниться и часть трофеев отдать на формирование гусарского полка. Димитрий Иоаннович как-то лихо окрутил атамана, объяснил что-то, о чем Заруцкий уже и забыл, и пришлось передать в войско и большую часть коней и брони, даже пистоли гусарские. Царь пообещал дать позже денег за отобранное.
Шли ходко, останавливаясь на день только у Кокенгаузена. Были даже мысли взять город, но Заруцкий передумал. Город имел только земляные укрепления и казаки могли даже приступом его взять, тем более, что в Кокенгаузене было не более полуроты дробов-солдат. Город натерпелся во время Ливонской войны, потом его брали шведы, отвоевывали поляки. Так что и времени не было, чтобы выстроить серьезные оборонительные сооружения.
— Рига! — жестко сказал Заруцкий и подозвал к себе Михала Кржицкого.
Поляк Кржицкий, благодаря которому был взят Быхов, уже прочно занял свое место в отряде Заруцкого. Да, тип противный, да — проблемный! Казаки так же его не приняли. Но Михал неплохо знал тактику польского боя, был весьма неплохим фехтовальщиком-саблистом, а казакам нужно было вбить понимание, что есть такое поляки, как воины, и как с ними воевать. Чаще всего, станичникам приходилось иметь дело со степняками, потому нужно было знать, чего именно ждать от ляхов. Ливонская война прошла, уже подросло новое поколение, не воевавшее с ляхами, лишь некоторые имели опыт военных действий рядом с поляками во время победного шествия Димитрия Иоанновича на пути к трону.
— Зело странно там, — докладывал Северин, который самолично провел разведку на подходах к Риге. — Люди есть, даже бабы в посадском пригороде ходят, но мало. Детишек не видать — вот что еще насторожило. И мужики… может тут все такие, не привыкшие спину гнуть и прямо ходить, но они, большая доля, холеные, мужеские…
— Ты так говоришь мне об засаде? — Заруцкий улыбнулся, посчитав, что удар плетью, пусть и по кольчуге, но возымел эффект, Захаров уже и не думает указывать государю.
— Тебе решать, атаман-воевода, — разведчик поклонился.
— Говори! — повелел Заруцкий.
Одно дело указывать атаману, другое — это стороннее мнение. Одна голова хорошо, а две — лучше! Это народная мудрость, с которой не поспоришь. Вот в вопросе о том, сколько нужно голов, чтобы принять решение, Заруцкий оставался неуклонным. Решение должен принимать один человек!
— Тебе решать, но взять Ригу мы не сможем, — сказал Северин и, как будто приготовился получить плеткой по спине.
— Это я уже понял, но купеческие склады в посаде, там и ремесленники. Если кого возьмем из них, то уже не зря ходили, — чуть раздосадовано сказал Заруцкий, после оживился, его глаза зловеще засветились и он выпалил. — Но сперва, мы, обряженные в гусаров, попробуем пройти к замку.