Укразия
Шрифт:
Рубин выхватил бумагу.
Жадные глаза двух — в записку.
«Установите со мной связь в курильне Ван Рооза.
Подняли глаза, уставились в упор, — мелькнула одна и та же мысль, одна и та же фраза застряла в горле. — Кто же из них?
Но думать и говорить было некогда.
Через окно, по веревке, вниз, во двор, к свободе или, может быть, к смерти.
Но и смерть приятнее, в тысячу раз приятнее в борьбе.
По
Взглянул, ахнул, увидя силуэт Рубина, скрывающийся в окне. Растерялся, рванул дверь, но, вспомнив о свистке, засвистел.
Прибежали, задыхаясь, фельдфебель с разводящим.
Открыли дверь. Захлопали выстрелы в окно.
Но Рубин и Александров, достигнув второго этажа, вскочили в раскрытое окно.
Выстрелы вернули во двор садившихся в автомобиль ротмистра Энгера и Иванова.
Ротмистр Энгер, вбегая, выхватил у часового винтовку.
По веревке из окна третьего этажа спускался человек.
Не колеблясь, ротмистр Энгер навскидку, почти не целясь, выстрелил.
К его ногам, на мостовую, упал фельдфебель Руденко с простреленной головой.
Энгер и Иванов наклонились к трупу. За их спинами, из двери черного хода, вышли Рубин и Александров. На мгновение остановились, а потом тихо, не спеша, прошли до ворот контрразведки. Вышли из ворот, задерживая дыхание, силой воли заставляя себя идти, а не бежать. Переулок. Через забор.
Спасены. И бегство… Безумный бег гнал их через огороды, через заборы, дворы к пустынным улицам.
Глава XVI
Приказы для нужд революции
Наступила ночь. Улицы города захлестывала жажда жизни и наслаждения. К ресторанам мчались экипажи, автомобили, из которых выходили полураздетые женщины в сопровождении чопорных сюртуков или блестящих френчей.
В «Золотой рыбке» или в «Максиме» иногда целую ночь, не смолкая, гудело «боже, царя храни» и «Сильва, ты меня…» В этих ресторанах за ужины платились целые состояния. Клубы, открытые на каждом углу, звали, уговаривали зайти в открытую дверь, поставить на зеленое поле пару тысяч.
Самая сильная игра шла в «Литературке» и «Жокей-клубе».
Предприимчивые офицеры, не вступившие в добрармию, устроились в клубах на должностях крупье, кассира и просто дежурных, получавших за представительство ужин.
Торг телом, мундиром шел вовсю.
Вино лилось через край, и отовсюду оркестры гремели гимн этой эпохи, гимн развала, гимн предвестника эвакуации: «Сильва, ты меня не любишь».
Люди упивались расслабленной декламацией Вертинского и парфюмерией Северянина. Разложение, гниль давали себя чувствовать. Офицерство дезертировало не только с фронта, дезертировало в тылу, не желая считаться ни с чем, ни с кем. Штабы полков, находящиеся в Одессе, не знали, где их части.
Бестолковщина.
Хаос.
Напрасно друг за другом назначались коменданты
Развал отравлял все, и офицерство пропивало свои мучительные сны о возмездии в бессонных ночах, в эротических кутежах, набивая носы белым порошком.
Кокаином торговал весь город.
На улицах гниль развала, а в глубине подвалов, при свете шестнадцати-свечовой лампочки, шла упорная работа организаций.
Из явки в явку металась Катя, разнося инструкции Ревкома. Пятерки делили город на районы. Рабочие вооружались и, скрипя зубами, ждали сигнала.
Катя и Макаров, сжимая пачки приказов в руке, спешили в железнодорожное депо.
Патруль, неожиданно вынырнувший из тьмы, остановил их.
— Кто идет? Обыскать.
— Мы несем приказ о мобилизации.
Офицер нервно выдернул лист приказа. Фонарь на мгновение осветил
«ПРИКАЗ Войскам Новороссийской Области».
— Ступайте.
И отряд расплавился в улице.
Катя и Макаров благополучно дошли до железнодорожного депо. С облегчением, с радостью открыли дверь в милую, простую комнату, где сидело уже человек шесть железнодорожников. В углу на гектографе быстро печатал прокламации рабочий. Товарищ Савелий давал инструкцию двум рабочим.
— Нужно, товарищи, отвезти пакет к бронепоезду, да обратно в два счета.
Макаров подошел и, отведя Савелия в сторону, тихо сказал:
— Явка разгромлена.
Как ни тихо он сказал, но его слова услышали все. Крепко сжались кулаки, а из глаз столько ненависти, столько желания скорей выступить, отомстить, ненависти, которую нельзя выразить словами.
Катя оторвалась от работы, подошла к Савелию, спросила:
— Я иду в губком. Что у вас слышно?
— Мы организованы. Ждем сигнала. Катю проглотила дверь.
Рабочие обступили Макарова.
— Ну, рассказывай.
— Не томи.
Рассказ Макарова длился недолго. Записка «7 + 2» произвела ошеломляющее впечатление.
— Бумаги нет, — сказал гектографшик.
Савелий, скользнув взглядом по приказам Биллинга, взял один, перевернул и, увидав чистую сторону, улыбнулся.
— Валяй на обороте.
В комнату ворвались Рубин и Александров.
— Вырвались, ребята?
— Ну, и жарко было.
— На, Макаров, прочти и присоедини.
И Рубин всунул Макарову вторую записку. Глаза всех рабочих в один фокус — на черные буквы по белой бумаге:
«Установите со мной связь в курильне Ван-Рооза.
Молчание. Только шелестели приказы, получая на обороте:
«К товарищам рабочим!»
— Значит, среди белых есть наш, — сказал Савелий.
— А также среди нас, значит, есть провокатор, — ответил Макаров.