Украина в огне
Шрифт:
Скосив глаз — глянул в пакет: вино и, кажется, фрукты. Точно, яблоки. Сквозь полупрозрачный полиэтилен пятнится рыжими дырами уголок сырной головы. Сверху заваренный в пленку супермаркетовский виноград. Гурман, твою мать…
Ну, когда приедет этот конченый лифт?!
Приехал. Остановился. Словно дверь в операционную, распахнулись створки. Степан прерывает болтовню и поворачивается к Пшевлоцькому:
— Яки ест пана пентрой [165] ?
Тот, помедлив неуловимое мгновение, спокойно отвечает:
165
Jaki jest pana pit'etro? (польск.) —
— Усмы [166] .
Старший группы, поворачиваясь боком, уступает дорогу:
— Прошэ [167] !
Клиент шагает в сияющую зеркалами могилу. Тихон, двинувшись следом, вытаскивает из кармана небольшой цилиндрик и несильно, но быстро, обогнув клиента рукой, тыкает черной, похожей на фонарик трубочкой в область солнечного сплетения. Журналиста мгновенно отшвыривает на боковую стенку. Тут же вибрирующе хрустит электрошокер Степана. Пшевлоцький, закатив глаза за съехавшими набок очками, тряпичной куклой складывается по частям в углу лифтовой кабины. Я тупо стою у двери.
166
O’smy (польск.) — восьмой.
167
Prosze (польск.) — пожалуйста, прошу.
Упавшее было тело моментально подхватывают и сажают на задницу. Тихон кошкой выскакивает на площадку и, засунув руку за обшлаг, замирает. Степан расправляет Адамчику одежду, лезет к себе за пазуху, достает до боли знакомую эфку, вытаскивает чеку и надевает ее на указательный палец правой руки журналиста. Саму гранату, не отпуская чеки, зажимает Пшевлоцькому в сложенную «ковшиком» левую кисть и, вместе с рукой, засовывает в боковой карман джинсовой куртки. Оборачивается, смотрит на меня, выпрямляется и сипящим шепотом, словно последнюю горячую новость, сообщает:
— Он левша! — Затем несильно стукает сидящего на полу по руке и, услышав резкий, характерный щелчок, делает шаг назад из лифтовой кабины, успев, на прощание, нажать кнопку двенадцатого этажа.
— Быстро, но без спешки! — Подхватив неожиданно крепкой рукой за локоть, он тянет меня на улицу.
Два раза просить не пришлось. Включив внутренний счетчик, я двинулся вслед за Тихоном.
На пятой секунде, уже у выхода со двора, я встал…
— Что за хрень?!
Степан, зарычав на ходу, не останавливаясь, вновь подцепил меня своей стальной клешней…
— Не знал, что ты такая нетерплячка!
Выходя за угол, услышали глухой и низкий удар. Сели в машину, поехали…
Через три часа, успев покрыть сто десять километров трассы, запали в уютном баре курорта Закопане. Прохор и Тихон молча гоняли в бильярд. Мы со Степаном потягивали в углу пиво. Вяленой рыбы здесь не было, зато всяких соленых даров моря в пакетиках за дурные деньги — завались. Но по-любому лучше, чем в полицейском участке. Старший группы читает мне лекцию по прикладному терроризму:
— Если
— Понятно, Степаныч… Не пережила краса и гордость независимой либерастической журналистики нанесенную подонками-москалями тяжелую душевную травму.
— Нечего ржать — послушай, что ящик говорит… — Он указал подбородком на монотонно бубнящий над стойкой телевизор. Там и вправду все время мелькали портреты и хроника с Пшевлоцьким. Несколько раз, рядом с его фамилией, прозвучало уже выученное мною «samobcjstwo» [168] . Это вы пока предполагаете, обвинений в убийстве пока больше. Посмотрим, что вы после многочисленных экспертиз запоете… Кранты: всей свободной и прогрессивной прессе на две недели — мозговая косточка.
168
Camobcjstwo (польск.) — самоубийство.
— Степан. Долго готовились?
— Да нет. Неделю на все про все. Он-то публичный пацан, на виду все время… и без охраны! — неожиданно улыбнувшись, добавил он.
Странно… Я не чувствовал никакой радости, столь предвкушаемого мстительного удовлетворения. На моих глазах быстро и грамотно, не забрызгав манжет, замочили паскуду, ради которой я откровенно шантажировал Президента Республики и крови которой жаждал год, и… ничего! Даже какие-то кошки соболезнования на душе скребут. Такой вежливый, чистенький, правильный дядечка. Радостно летел куда-то, и тут, на тебе — гранату в брюхо. Может, к жене, детям торопился…
— Это его дом?
— Да нет. Он на постоянке во Львове обитает. Здесь по отелям обычно. На Фалата он снимает квартиру своему мальчику. Вот, решил наведаться, по-заведенному…
— Сын?
— Ты че, Кирилл? — Он удивленно посмотрел мне в глаза и, видимо, увидев в них полное непонимание, вдруг захохотал на весь зал погребка! — Какой сын, братишка?! Говорю тебе «мальчик», понимаешь?! Такой розовый: губки бантиком — жопка пуговицей. Твой Пшевлоцький — альт. Причем альт известный…
— Альт???
— Вот ты даешь, Кирилл?! Как ты поехал на операцию — ничего не зная о клиенте?!
— Не гони на меня… Он, что — пидар?!
— Что за выражения, братишка?! Прямо как в кабаке, чес-слово! Нет такого слова в современном политкорректном мире. Так только неандерталец, типа тебя, может ляпнуть. Те, кого ты по-гомофобски привык обзывать педерастами, теперь — «альты», от уважительного к соотечественникам понятия «граждане альтернативного сексуального выбора»… — мой новый приятель откровенно развлекался. — Вы все там, у себя в Республике, такие дремучие?