Украина в огне
Шрифт:
Глашка выбрала факультет журналистики. Дура… Лучше бы по стезе Мамсика пошла. Иногда, по свободе, треплемся по телефону. Редко, правда… Пытаюсь себя ограничивать; не в смысле «отвыкать», а так — дистанцироваться, чтобы не расслабляло.
Условия ей нравятся. Блок малороссийских студентов на территории кампуса — под отдельной охраной. Кравец позаботился: в Ростове, где Кирьян поступил, — то же самое. По слухам, аналогичные правила в Белгороде и других столицах приграничных областей.
Фамилию менять не стала. Говорит, иногда спрашивают про отцовство, но не достают. Посоветовал ей на возможные задрочки начинать в ответ настырно грузить
Алену сдернула в Ростов подруга. Светка организовала какой-то хитрый фонд, с претенциозным названием «Матери Малороссии» и логотипом, разработанным, не иначе, бывшим дизайнером ателье похоронных услуг. Мотается теперь по миру — бабло на войну собирает. Мамсика же Стасова жена пристроила в областную клиническую больницу по специальности — «холодным» хирургом. Адрес получился — только старых коллег по контре смешить: бла-бла-бла, улица Благодатная. Морг. Получатель — Деркулова.
Меня же, несмотря на все видимое благополучие, — колбасит. И ничего я с этим поделать не могу. Ну да то — длинная песня…
Политические споры на ребристоре брони затухли — становится жарко. Народ под тенью машины на травке растянулся. Прошлое лето было просто убийственным — за сорок зашкаливало. Нынешнее же со старта вообще решило выжечь свихнувшийся в военном угаре край. Ну и правильно — давно пора… На планете от этих мандавошек — одни проблемы. Итог эволюции, блядь — бандерлог законченный. Алена на сей счет шутит, дескать, вершина пищевой цепи не человек, а аскариды… Те — хоть беззлобные. Мы же всю историю кромсаем друг друга, и краев привычному безумию не видно. Да и наши, славяне, ничем не лучше других баранов — от седой древности и по сей день: пока своим же, по-родственному, кровя пускаем — приходят татаро-монголы и на бубен последние шкуры спускают…
К полудню отдельные отряды и группы укрупняются до сплошной колонны. Проходит ополчение. Лица усталые, прожаренные. Молодые, старые — какие хочешь. Взгляды воткнуты в парящий маревом, плывущий под ногами асфальт. Одеты — кто во что горазд. Поголовно — старые «АКМы». До сих пор не могу привыкнуть к идиотской нелепице — оружие, подсумки и амуниция — поверх гражданских тряпок: пиджаков и запузыренных в коленях спортивных штанов со штрипками. Тяжелого стрелкового вооружения нет совсем. И правильно — вояки из них, все равно что с говна — пуля. Ну да какие есть…
Рядом, на башне, сидит Леха Гридницкий — хвастается новым ножом. Подарок от Жихаря. У меня точно такой же. Юра еще по осени срубил пакет рессор с какой-то брошенной допотопной «вольвы» и, разжившись толстым обрезком латунного прута, теперь, слямзив, при случае, бутылку самопального брандахлыста, летит к своим алкашам в рембат. Всех, кого мог, одарил. Интересный у него ножичек получается. Простой, что школьная линейка, но, при всей своей беспонтовости, совершенно конкретное, убойное пырялово. Внешне — обычная уркаганская финка, но если держать правильно — брюшком рукояти в пальцы, а спинкой в ладонь, то клинок оказывается развернут лезвием вверх. Взводный говорит, что в точности воспроизводит совершенно легендарный в годы Великой Отечественной нож разведчика. Сама идея этого ножа логична до совершенства. В моей, очень немаленькой, лапе сидит, как влитой. С
Лешка моего спокойствия не разделяет. Расщебетался на тему линий атак и превалирования колющей техники над режущей. Глаза полны живого восторга. Все никак не спрошу: сколько ему лет… На вид — двадцать с хвостиком. Понятно! Мастодонтом киваю, дую важные щеки и ощущаю себя быком из анекдота про «…переебем все стадо».
Гридня перешел на вечную тему: «заточить, шоб брило». Я, в ответ, весомо утверждаю, что главное донести клинок до цели, а как он ее там раскромсает — дело уже десятое. Без малого шестнадцать сантиметров стали в подреберье или глотке — мало никому не покажется.
В бесконечном потоке людских лиц, походя, мелькают знакомые черты; я продолжаю рассеянно слушать, но в голове уже незримой струной хлопнул пока не воспринимаемый разумом сигнал. Мне непонятно, что произошло, но сознание упрямо возвращается к мелькнувшему секунды назад до боли, до красной пелены знакомому профилю. И тут, наконец-то, щелкает включатель…
— Тревога! Подъем, мать вашу! Тревога!!!
Алексей, округлив глаза, замолкает. Меня захлестывает горячая волна кипящего адреналина — каждую пылинку, бисеринку пота и забитую черным пору вижу на его лице ярко, выпукло, сфокусированно. Все микроны — вместе, и каждый — по отдельности…
Офицеры соображают быстро — Ильяс с Юркой уже на броне; Гирман вцепился в гарнитуру и, через дорогу, обжигает меня карим вниманием ждущего команды «Фас!» добермана. Через секунду бээмпэшка, ревя дизелем и, что подожженная, плюясь дымным выхлопом вверх, рвется по левой стороне трассы. БТР — по правой.
Не можем найти! Пока, поддерживая охотничий тонус, выкрикиваю судорожные, бесполезные делу команды, шарю глазами по бесконечным кепкам, шляпам и засаленным бейсболкам. Мои гаврики, притормаживая от невнятной задачи, конвойной цепью идут по бокам. Неужели я его потерял! Нет! Это — невозможно… Несправедливо! Так не может, не должно быть! Обязан найти…
Внезапно осеняет. Облапываю наскоро глазами моих вытянувшихся двумя параллельными стрелами пацанов, ору, что оглашенный: «Стой!» — вскакиваю на башню и, за мгновение напитав себя искренней радостью внезапной встречи, извергаю над безразмерной колонной истошный вопль:
— Сява!!! Братан!!!
О чудо! В двадцати метрах по курсу в бредущей толпе на миг, словно завереть в реке, точкой, движение спотыкается, потом выравнивается и, как ни в чем не бывало, привычно течет дальше. Мгновения достаточно — с нескольких сторон раскинутой вокруг колонны облавы овчарками в отару сплошного человеческого потока врываются мои волкодавы.
Шум, гам, злые крики, хруст приклада в лицо. Монотонное движение прерывается и начинает разбухать гудящей толпой. С двух сторон наша броня разрезает людской холодец. Из середины месива заполошно взлетает крик: «Обочь, обочь бери!» — и, поперхнувшись ударом, сразу же звонко гаснет. Перед носом БМП остатки ополченцев стремительно рассасываются по сторонам, и я вижу Салимуллина, держащего за шкирку худого урода с полузакрытым глазом и синими, от перстней, пальцами. Нюх не подвел бывшего угровского ментяру — Ильяс схомутал живой кошмар Краснодонского приграничья: урало-кавказского Сяву…