Украденная дочь
Шрифт:
Стрелки часов показывали уже десять. Я подумала, что выиграю еще несколько минут за счет того, что подольше почищу зубы.
Из-за двери донесся голос матери:
— А кто, ты говоришь, его сюда приведет?
Я сделала вид, что не услышала. Еще одно небольшое мучение. Наказание за то, что я так много врала, что вела себя так безрассудно, что предоставила младшего брата самому себе. Теперь, когда мама так хорошо себя чувствовала и уже почти не открывала портфель из крокодиловой кожи, произошло это несчастье, причем виновата в нем была я.
Десять минут одиннадцатого.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как выйти из ванной. Я окинула ее таким взглядом, как будто
— Уже очень поздно, — сказала мама. — Дай мне номер домашнего телефона этого друга.
Я сделала вид, что пытаюсь его найти.
Отец отложил газету в сторону и уменьшил звук телевизора до шепота, потом поднялся. Они теперь стояли вдвоем с мамой с очень серьезным видом, скрестив руки на груди. Это не предвещало ничего хорошего. Такой серьезный вид бывал у них в тяжелые моменты жизни: когда мы с Анхелем болели, когда наш отец оставался без работы. «Ну почему ты все никак не приходишь? — мысленно обратилась я к Анхелю. — Выручи меня!»
Я вернулась в гостиную с пустыми руками, серьезным лицом и тоской на сердце. Отец посмотрел на меня вопросительным взглядом. Взглядом, в котором чувствовался страх. Мама принялась надевать джинсы. «Мозг» в ее желудке, похоже, проснулся. Когда она надевала верхнюю одежду на ночь глядя, это было еще одним признаком того, что в жизни наступил тяжелый момент.
— Он ушел гулять в пять часов и до сих пор не вернулся, — сказала я.
— Такого не может быть, — ответила мама, пристально глядя на меня и очень медленно произнося слова — как будто она размышляла в этот момент обо всем плохом, что происходит на свете, обо всем плохом, что может произойти с ее семьей, и обо всем плохом, чего можно ожидать от меня.
Я всегда очень боялась, когда мне приходилось сообщать родителям что-нибудь неприятное — особенно им обоим одновременно. Именно в таких случаях я осознавала, что они представляют собой единое целое, своего рода сплоченную команду, представляют собой стену, через которую мне необходимо пройти.
— Почему ты позволила ему уйти одному? — рявкнул отец, который вообще-то не видел ничего плохого в том, что Анхель выходит на улицу один.
— Потому что все его друзья ходят гулять одни, — сказала я, начиная шмыгать носом.
— Не надо плакать, — сказала мама, поспешно зашнуровывая кроссовки. — Сейчас не время для слез. Где он гуляет?
— Везде, — ответила я.
— Везде? — переспросил отец.
— Да. Они ходят до конца улицы и обратно или на соседнюю улицу. Еще они ходят в парк, чтобы там поиграть в футбол, а затем идут к кому-нибудь из них домой.
— Какой же я была слепой… — сказала мама, глядя на меня сердитым
Я была готова умереть, лишь бы только не подвергаться подобной пытке. Мне теперь уже никогда не будут доверять. Мама, наверное, способна меня сейчас убить. Да, она могла бы это сделать. Она могла вонзить в меня зазубренный нож, которым разделывают мясо. Он был таким острым, что ей не пришлось бы прилагать никаких усилий. Я подумала, что наглотаюсь таблеток, которые лежат в прикроватных тумбочках моих родителей. Мама пичкала себя успокоительными и таблетками от головной боли. Чтобы их купить, нужно было показать аптекарю рецепт и документ, удостоверяющий личность. На коробочках с этими таблетками было написано: «Хранить в местах, недоступных для детей», однако не было никакой разницы в том, где хранились подобные таблетки — в ящике тумбочки или в каком-либо другом месте. В нашем доме не имелось ничего, что можно было бы от меня спрятать, будь то предметы, документы, взгляды или чувства.
Мама резким движением открыла в прихожей шкаф и достала из него сумку.
— Куда ты пойдешь? — спросил отец.
Мама ничего не смогла ответить. Она, похоже, уже не могла даже плакать. Перед ее мысленным взором, наверное, проносились тысячи ужасных сцен. Мое сердце сжалось.
— Подожди, — сказал отец. — Пойду я. А ты позвони в полицию.
Кошмар с полицейскими машинами и проблесковыми маячками, похоже, грозил вот-вот стать реальностью — как будто происходило что-то такое, что вполне может произойти, но, как мне раньше казалось, только в другое время и с кем-то другим.
На часах было уже больше половины одиннадцатого.
Отец стал быстро одеваться. Уже подойдя к двери, он поспешно вернулся, чтобы взять портфель.
— А если его у нас украли? — крикнула мама. — Если его кто-то похитил? Боже мой, этого не могло случиться. Этого не могло случиться второй раз!
— Позвони в полицию, — сказал отец.
И он вышел, громко захлопнув за собой входную дверь.
Я смотрела на мать, которая ходила взад-вперед по комнате. Еще совсем недавно жизнь была так прекрасна, а теперь она стала ужасной.
— Я могла бы пойти его поискать, — сказала я. — Я знаю, где он обычно гуляет.
— Ты что, рехнулась? Никогда — ты слышишь меня? — никогда ты не пойдешь никуда одна!
И тут она начала плакать как-то очень странно — как будто не плакала, а задыхалась.
— Хочешь, я сама позвоню в полицию? — спросила я.
Она протянула мне телефонную трубку.
— Объясни, что произошло, а потом с ними поговорю я, — сказала мама срывающимся голосом. — Сейчас я еще не могу…
Из полицейского участка мне ответили по телефону, что полиция вряд ли сможет что-то сделать. Мальчик, возможно, просто заблудился и теперь где-то бродит. Нам посоветовали самим отправиться на его поиски, но при этом оставить кого-нибудь дома — на случай, если ребенок все же придет домой сам. Мама выхватила у меня трубку и сказала в нее, что у них, у полицейских, нет совести и что если ее сын не найдется, то в этом будут виноваты они. Однако полицейские, по-видимому, привыкли слышать подобные заявления, а потому не обратили на слова мамы внимания.
Прошел час, в течение которого мир продолжал постепенно рушиться — кирпичик за кирпичиком, частичка за частичкой. Комиксы моего брата, тапочки на веранде, штаны в корзине для белья, которое нужно было погладить. Я до этого момента не осознавала, что не знаю всех тех мест, где может находиться Анхель, не знаю, где и каким образом его следует искать.
Телевизор по-прежнему работал с приглушенным до минимума звуком.
И тут вдруг мама схватила свою сумку и сказала, что больше не может сидеть и ждать.