Уик-энд

Форд Маргарет

Почему бы не убивать, не насиловать и не расчленять

Маленьких детей?

Почему бы не загрязнять реки до тех пор,

Пока рыбы не станут пурпурными от гнева?

Сожгите пампу,

Осушите моря,

Взорвите города,

Уничтожьте ярость.

Во все ВЕКА

Господь не останавливал кровопролитие,

Так почему нельзя резать живой скот

И поглощать бифштексы? Смейтесь от души,

Боль - это вселенская шутка.

Окропите своих детей ядом гремучей змеи.

Потворствуйте козням дьявола.

ПРОСЛАВЬТЕ

ПОХОТЬ.

Сквозь этот поток случайных воспоминаний пробивалась мысль о том, что даже он, Макс, знал короткие мгновения радости. В конце концов эти проблески оптимизма ещё сильнее сгустят темные облака, но сейчас, во время игры на пианино, они порождали нежные мелодии.

В голове Макса возникали смутные, неясные картинки (он чувствовал, что играет благодаря генной памяти или, возможно, прошлой жизни - именно к этому он всегда стремился прежде, сочиняя музыку в уединении собственной студии), из которых возникала новая впечатляющая мелодия - совокупность подобранных с безупречной точностью аккордов.

Его раздумья озарялись сценами из детства. Он вспоминал искрящиеся весенние проталины. Сухие канавы превращались в ручьи. Волшебство дождевой воды, бегущей и пузырящейся, вдохновляло мальчика на создание корабликов из щепок. Он смотрел, как они неслись по ручья, вращались, переворачивались. Он думал о своем сходстве с этими хрупкими беспомощными суденышками. Смилуйся, Господи, кем бы Ты ни был, смилуйся.

Мрачный старый домик был для него воротами в другой мир. Он ходил туда на ленч во время метели, когда добираться из школы домой было трудно. Там жили друзья матери; их дочь была чуть старше Макса; она обладала сильными руками и играла на пианино.

Он ясно видел сейчас этот темный громоздкий инструмент, стоявший в гостиной с зелеными бархатными шторами и коричневой корзиной из лозы с засохшим папоротником. Девочка, конечно, была дурнушкой, но умела наполнять дом обещанием радости. Тогда он понял, что способна делать музыка, познал её магию.

Пока девочка не играла, дом был обыкновенным; в гостиной веяло сыростью, в холодной кухне пахло кислой капустой, которая хранилась на окне в большом глиняном горшке, от плиты вечно валил жар, а в углах можно было замерзнуть. Весь дом был таким: холодные места чередовались с жаркими, часы невежества - с мгновениями волшебства.

Слушая игру девочки, он думал о том, что находится за пределами неказистой деревушки. Не о других подобных деревушках, не о бесплодных полях - о них он знал все. Он начал мечтать о другом мире, где человек мог создавать чудо и краснеть под грохот аплодисментов. Он знал, что должен попасть в этот другой мир.

Он хранил нежные воспоминания о рождественских снегопадах и изможденном фермере, приносившем в их дом новогоднюю ель. Он приезжал к ним на деревянных санях; их тащили две толстые лошади, от которых валил пар. Ель стоила двадцать пять центов.

Воспоминания о первой серьезной награде за игру на фортепиано были такими же волнительными и радостными. Какая энергия переполняла его во время того концерта! Он исполнял сложный, искрометный Valse Brillante

Шопена. Ему было тогда восемнадцать лет. Он знал, что играет хорошо (именно этот Valse Brillante приводил публику в восторг), ему казалось, что он парит над аудиторией. О, Господи, да. Ему было восемнадцать; критики назвали его исполнение "опасно блестящим"; некоторое время он ощущал себя по меньшей мере архангелом.

Будучи архангелом, он нуждался в Боге. Макс заменил безымянного, безликого Бога из своего детства на весьма реального Уолтера Гизекинга. Он впервые услышал игру Гизекинга, когда тот исполнял Conserto Грига, позднее превращенный в популярную песню. Повзрослевший Макс Конелли восхищался исполнением Гизекинга произведений Равеля и Дебюсси.

Боги умирают. Гизекинг тоже умер. Значительно позже Макс восторгался сдержанным артистизмом Липатти и Соломона, но никто не мог полностью заменить ему первого Бога. Нет. Гигантские божества Вагнера казались восемнадцатилетнему Максу карликами по сравнению с истинным исполином Гизекингом.

Что помогало тебе не сойти с ума, Уолтер Гизекинг? Что давало энергию Итурби? Как удавалось Рубинштейну так долго сохранять юношеский пыл? Они не мечтали создавать собственные произведения? Не в этом ли заключается их секрет?

Неужели я - единственный, кто не способен смириться с реальностью, как это делали великие? Мы все ходим по натянутому канату. Подобно Блондену, я шагаю над Ниагарским водопадом с чугунной сковородой в руке, останавливаюсь, чтобы приготовить яичницу, забираю неподъемный груз и снова двигаюсь вперед, ощущая, как раскачивается на ветру стальной трос. Отчаянный человек. Отчаянный бог.

Кажется, я скоро упаду.

Даже мой реквием несет роковую печать несовершенства. Разве я не слышал раньше эти мелодии, эти возрожденные мною аккорды? Неужели даже перед лицом смерти я - плагиатор, заурядный вор?

* * *

О гибели катера Харри сообщил Бакстер. На закате он не уплыл в своей плоскодонке, а отправился на "Адмирале Бирде" к месту происшествия, чтобы осмотреть его. Бакстера не сдерживали никакие соображения деликатности, поэтому он сразу отправился на Блюбери-айленд II, чтобы сообщить Харри Сигрэму о том, что, по его мнению, кое-что можно спасти. Глубина озера в этом месте составляла примерно тридцать футов; очевидно, каюта "Сесил Битон" осталась неповрежденной, поэтому стоило попытаться поднять её.

Происшествие не было для Бакстера неожиданностью. Он давно смотрел на эту компанию горожан, как на сборище сумасшедших (они вели себя так, словно деньги сыпались на них с деревьев)... что касается управления лодкой, то в этом деле все они были профанами. Удивительно то, что они не утонули раньше. Он считал их способными спровоцировать также авиакатастрофу.

Харри по-прежнему фотографировал Лайлу внутри пагоды, когда там появился Бакстер (в это время года небо становилось пурпурным в девять часов вечера или позже). Харри удивился, увидев Бакстера. Даже испытал изумление. Однако он понял, что неожиданный визит вызван какой-то веской причиной.