Уход
Шрифт:
Вошел Вася.
– Ты где? Чего не заходил?
– К Галине Степановне ездил в роддом. – В ажиотаже от ловко остановленного кровотечения Вася забыл о Галиной просьбе. – Кровотечение после кесарева.
– А что мне не сказал? Может, я что-нибудь передал бы. Да и вообще…
– Да я как-то…
– Я что – больше не заведующий?! Списали уже?
– Евгений Львович!..
– Ладно! Кончили. Что там было? Рассказывай… Или нет – докладывай! Совсем забываться стали!
– Все как обычно. Они тампонами остановили и ждали.
– Ну и что? А ты?
– Там
– Переливали много? Какой гемоглобин?
– Восемьдесят пять. Достаточно. Они еще переливают, но уже не кровь.
– Бог с ними. Восстановится. Молодая? Хотя старые не рожают. Всё. Прокапало. Сейчас посмотрю поступивших… и домой. – Мишкин сам отключил капельницу, прикрыл бранюльку, довольно легко встал и взялся за штатив. – Отнесу в процедурную.
– Да вы что, Евгений Львович! Я отнесу.
– Отстань, я сам! Рано меня хоронить.
Он прошел несколько шагов со штативом, опираясь на него, словно на посох. Навстречу Илья:
– Господи, вы чего сами? Никого, что ли, нет больше? Дайте…
Мишкин стоял, тяжело опершись на штатив.
– Ты освободился? Можешь отвезти? – подвинул штатив Илье. – Что-то мне стало тяжеловато – как ведро воды. Неси. Знаешь, пожалуй, я больных не буду смотреть. Смотри уже ты… И вот что… Знаешь, я, наверное, всё… больше в отделении не буду… Всё.
Мишкин резко отвернулся и, пошатываясь, сделал несколько шагов в сторону кабинета. Не оборачиваясь к Илье, довольно громко произнес:
– Бывший мой кабинет, – и прошел в дверь.
Десять… Девять… Восемь…
Галя была дома. Мишкин скинул на ходу куртку, лег на свою тахту поверх одеяла.
– Устал? Есть будешь?
– Полежу. Ты чего Ваську вызывала? Зашились?
И не ругался, не шипел, не пиявил, как могло быть и бывало не раз. Как бывало, когда силы еще не оставляли его так явно, как сегодня. Галя, не отрываясь глазом от стола, делала вид, что очень увлечена кухонным производством. Но все ж крохи былого еще оставались в нем:
– Сами не можете, а мне не говорите! – хотя что и зачем ему сейчас говорить. Он и сам это понимал, но привычка. – А кто оперировал? Небось, кто-нибудь из ваших баб. Небось, просили мне не говорить. А Васька прямой – забыл и брякнул. – Мишкин тихо и мелко стал похохатывать, как бы забивая слова, рвущиеся наружу. – Женщины вообще фальшивее, чем мужчины… Я, пожалуй, сначала посплю немножко. Потом поедим. Да надо ли?.. Пожалуй, пожалуй, пожалуй… Сделай мне, пожалуй, укольчик, по-моему, боль подступает.
Мишкин смотрел на мир сквозь дремотный занавес. То ли спит, то ли дремлет, то ли видит, то ли видится ему…
– Чего это ты, братец, на женщин напал?
– Не знаю. Так получилось.
– Конечно, они фальшивы.
– Да я так просто.
– Лживы, браток, лживы.
– А мужики, что ли?..
– Меньше, меньше. Вот в сексе, например, мужик не может обмануть, а женщина пожалуйста.
– Мужики изменяют больше…
– Я ж не о любви. Я
– Я это где-то уже слышал.
– Так ведь очевидно. Везде мог слышать. Так вот, в сексе обмануть легче женщинам. Вот и отсюда фальшь.
– Любовь…
– Что ты привязался к любви – миром правит секс, а не любовь какая-то никому не ведомая.
– Чертовщину несешь…
– А что ж мне еще нести?! Зачем существует человечество? – Не знаете. В чем смысл вашего существования? – Не знаете. Когда-нибудь узнаете. Для этого когда-нибудь вам дожить надо. А для этого надо, – рассмеялся, – ре-про-ду-цироваться. Сиречь, размножаться. Сиречь, е…ся, – опять рассмеялся. – А это можно и без любви. Вот и получается, что секс главнее и он определяет, кто лживее.
– Ну тебя. Мне не до того.
– А зря. Вспомни-ка Тамару, вечеринку после экзаменов.
– Молодые были. А ты-то…
– Это уж мое дело. Работа такая. Она говорила: «не надо, не сейчас…»
– И что? Всегда так говорят.
– А ты не перебивай. Уж почти дошел… Помнишь?
– Ну и к чему это ты?
– А потом ты уехал в ординатуру – и все. Исчез.
– Это да.
– А помнишь?..
– А тебе-то что?!
– А то, что в конечном-то счете обманул ты… Ведь обманул же!
– Да, я…
– Я и говорю, бабы-то фальшивее, а ты…
– Прекрати! Прекрати! Мало что можно…
– Покопаться, так и не мало! Праведники хреновы. – И собеседник махнул рукой.
…Одна махающая рука и больше никого, ничего…
Резкая боль пронзила от живота к пояснице. Мишкин приподнялся. Ему почудилось, что кто-то в комнате. Но никого… Но вспомнил, что Галя вколола ему этот чертов наркотик. А всё равно – боль… Чертовщина! «Да, почувствовал я правильно. Вовремя сделали укол. Еще чувствую, еще понимаю. Или лучше еще сделать…» Боль немного отпустила, и он опять стал задремывать, не додумав, что-то припомнив… Какая-то тяжесть в груди. «Плохо. Что-то плохо. Что плохо? Может, все же еще?..» Но тут раздался звонок в дверь – вечер начинается. Жизнь продолжается.
…Семь… Шесть… Пять…
Анатолий Яковлевич лихорадочно запихивал в свой портфель миллион каких-то бумаг, рукописей, папок – со стороны могло показаться, будто он собрался в дальнее путешествие, командировку для работы над очередной исторической проблемой. Однако это были стандартные утренние сборы: человек готовился к обычному дню, на который было запланировано посещение архива, библиотеки, студенческого семинара, просмотр на предмет научной экспертизы какого-то исторического фильма, затем вечер у Жени (ему был обещан рассказ о царствовании Павла I, к чему надо отдельно подготовиться, но это можно сделать заодно, в библиотеке). Предварительно же предстояло встретиться с Борей, Борисом Георгиевичем – они перед походом к Жене собирались посидеть где-нибудь и немножко поесть и, разумеется, выпить. Это уже традиционно.