Угроза вторжения
Шрифт:
— Конечно, согласен. — Сергей с готовностью кивнул.
— Прекрасно! — Кротов довольно усмехнулся и почесал острый нос. — В самом ближайшем будущем в депозитарии банка случится ЧП. Вас попросят подтвердить доверенность на получение векселей, которую вы не выдавали. Поднимайте шум, требуйте компенсации. Закон на вашей стороне. Банк покроет ваши потери, можете быть уверены.
— Векселя пропадут? — Сергей сделал круглые глаза.
— Из депозитария — да. Но зачем пропадать добру? В тот же день их перепродадут заинтересованным лицам. Итого, мы имеем пятьдесят миллионов долларов компенсации плюс тридцать пять-тридцать семь за проданные векселя. Три процента от прибыли я выплачиваю вам за удачное исполнение роли потерпевшего.
— Пять, —
Кротов изогнул бровь и, презрительно растягивая слова, произнес:
— А почему это вы, молодой человек, решили, что я пришел сюда торговаться?
«Пять баллов!» — Журавлев зажмурился от восторга.
Искусство ближнего боя
Нет ничего изнурительнее бесконечного ожидания. В Ордене его научили не ждать, а выжидать, спрессовывать вязкое время в пружинную готовность к прыжку. Каждое утро, проснувшись, но еще не открывая глаз он представлял себе большую кошку, уже вцепившуюся глазами в жертву и перебирающую лапами, где под мягкими подушечками уже проклюнулись, рвутся наружу острые жала когтей. Она нервно вздрагивает кончиком хвоста и сладострастно щурится, она еще играет, позволяя себе насладиться ожиданием… Через некоторое время в теле появлялась эта кошачья гибкая сила и готовность выжидать до бесконечности.
Максимов до хруста потянулся всем телом, расслабил мышцы и закрыл глаза. Он зацепил ногами ножки стула, откинулся на спинку, передние ножки оторвались от пола. Поймав баланс, стал медленно раскачиваться взад-вперед. Упражнение совсем не трудное, но требует предельного расслабления мышц и моментальной, но до поры загнанной внутрь готовности сжаться в комок. Он проделывал это упражнение по несколько раз в день, иначе можно было свихнуться от скуки.
О существовании «Информационного отдела», где они с Журавлевым числились единственными сотрудниками, в фирме «Рус-Ин» не знал никто. В центральном офисе, находящемся на каком-то режимном объекте, они не были ни разу. Им арендовали тупичок в густо заселенным разномастными фирмочками старом доме недалеко от Белорусского вокзала.
До рыночных времен здесь обретался мало кому известный НИИ. В наследство от него остался витраж с ликом вождя революции. Каждый поднявшийся по полустертой лестнице на второй этаж невольно сбивался с шага, уткнувшись взглядом в до боли знакомый образ, выплывающий из багрово-красного свечения. Кое-где цветные стекляшки осыпались, и сквозь прорехи били острые лучики, казалось, что кто-то с пьяных глаз продырявил вождя из крупнокалиберного пулемета.
Дальше картина запустения и разрухи, оставленная ветром перемен, выгнавшим серый, нищий народец на улицу, становилась еще печальнее. Коридоры были превращены в сплошной лабиринт фанерных перегородок, пустых сейфов, шкафов с перекошенными дверками. Мутные лампочки кое-как освещали пыльные рукотворные лабиринты, и в коридоре то и дело раздавался женский вскрик или тихий мужицкий мат — кто-то, не рассчитав, на полном ходу врезался в неожиданно возникший из сумрака стол или штабель пыльных папок.
Порядок наводить было некому, не было у дома хозяина. Скорее всего он был, ведь шли же кому-то деньги за аренду. Но фирмы-однодневки, в большинстве своем населявшие осиротелый храм советской науки, на неудобства не жаловались. Делали свое дело и тихо исчезали. Освободившиеся комнаты, за которые в НИИ когда-то стенка на стенку ходили завлабы и плелись византийские интриги, легко и без проблем доставались новым постояльцам. Деньги не порождают проблем, они их решают.
«Крысятник», как прозвали Максимов с Журавлевым это место, давал возможность приходить и уходить абсолютно незаметно. Дед-вахтер, оставшийся с ниишных времен, с тех самых пор не просыхал и спал на табурете у входной двери. Другой
Опера, приходившие к Журавлеву, дорогу знали. Он занимал две смежные комнаты. Дверь, в которую входили, Максимов из своего кабинетика видеть не мог. Но если кто-то приходил, Журавлев запирал вторую дверь на ключ. Это был сигнал для Максимова, сидевшего напротив и держащего эту дверь под постоянным контролем. Когда встреча заканчивалась, Журавлев запирал за ушедшим первую дверь, а вторую открывал. Тогда можно было расслабиться и ждать очередного визитера. Судя по напряженности встреч, Журавлев операм спать не давал и копал под банк весьма серьезно.
А Максимов демонстрировал откровенную скуку. Способов демонстрации было всего два: делать вид, что читаешь детектив, и вяло пикироваться с закрепленной за их отделом секретаршей Леной. Из двух зол Максимов выбирал меньшее и большую часть времени проводил в кабинете, бросив на стол раскрытую книжку в ярком переплете.
Лена была беспросветно глупа и любую фразу Максимова воспринимала, как предложение пройти в близлежащее укромное место, на худой конец, закрыться на полчаса в кабинете Максимова. Кроме личной интимной жизни ее ничего не волновало. За все время она не задала ни единого вопроса. А могла бы спросить, на кой черт нужно по два раза перепечатывать ту галиматью, что для маскировки подсовывал ей Журавлев, хотя сам вечно барабанит на ноутбуке, закрывшись в кабинете. Или почему его заму, Максимову, не положено телефона. Если она и считала себя лицом офиса, то вряд ли догадывалась, что служит лишь маской.
Максимов подался вперед, и ножки стула громко ударились о пол.
«Думай, Макс! Пока есть время — думай!» — приказал он себе.
Он вспомнил сформулированное с армейской прямотой правило. Его автора, своего первого начальника разведотдела подполковника Сербина, Максимов вспоминал с доброй улыбкой. Крут был мужик, такой по колено в крови стоять будет, а голову не потеряет, в секунду родит очередное правило выживания, обязательно убийственное по своей простоте и цинизму. Армейская среда, соловеющая от монотонности и бестолковости жизни, привечает подобных любителей родной словесности и борцов за правду-матку. С ними как-то веселее, а в трудную минуту нет беспощадней бойца и надежнее друга.
«Запомни, щегол, — сказал он как-то раз еще молодому лейтенанту, командиру третьей группы глубинной разведки Максимову. — Разведка бывает силовая и лобовая. — Он постучал себя кулаком но крутому лбу. — Трясти задницей по лесам и подрывать вместе с собой объекты даже Бобик сможет. Если ему к хвосту гранату присобачить. Научись работать головой, сынок. И тебе цены не будет. Для тупых, но исполнительных эвакуация не положена. А за умницу, способного добывать ценные сведения, я такую операцию спасения закачу, чертям тошно станет! Работай головой, волчонок, приучи себя думать постоянно! Только так можно выжить. Только тогда ты станешь не пушечным мясом, а ценным кадром. А таких любят и берегут».
Максимов подошел к окну, присел на широкий подоконник. Под шум дождя думалось легче.
«Сегодня особенный день. Сегодня Кротова выпустили из норы. Почему? Журавлеву помочь. Крот у нас дока в финансах, а Журавлев — ноль. Значит, встречаются с финансистом или по денежным делам. Вывод? — Максимов вздохнул. — Выходят на финишную прямую. Подкоп под банк Журавлев закончил, скоро заложат фугас — и ба-бах! Руководители побегут на раздачу орденов, а похоронная команда подберет трупы. И твой в том числе. И это будет справедливо, потому что ты еще ни разу не попытался сыграть свою игру. Все ждешь, блин! А операция гиблая, с самого начала же чувствовал».