Уголек

Васкес-Фигероа Альберто

— О чем это вы? — вмешался заинтересованный Охеда.

— О его жутком упрямстве. Он утверждает, что достиг берегов Сипанго, в то время как все расчеты указывают, что он не преодолел и половины пути.

— Кто же так утверждает?

— Любой, кто способен поразмыслить над фактами. Поэтому мне интересно узнать ваше мнение. Вы-то сами верите, что достигли владений Великого хана?

Это был тот самый вечный вопрос, но писец Хуаното Берарди знал, как задать его (как и многие другие вопросы) с мастерством дипломата, и тут же высказал свою точку зрения, хоть

и не вполне оригинальную, но по всему было ясно — он действительно страстно любит картографию и много чего изучил, по памяти цитировал целые параграфы из Птолемея и даже стал чертить на столе контуры малоизвестных островов, обмакнув палец в вино.

Беседа затянулась. По всей видимости, Хриплая Кармела была основательно занята, и банкиру пришлось долго ждать, пока она освободится. Так что, когда на пороге дома наконец-то появился дородный хозяин, уже совсем стемнело. Он страшно удивился, обнаружив, что его дворик превратили в своего рода таверну, где его секретарь ожесточенно спорит с двумя незнакомцами, успевшими опустошить два бочонка его лучшего амонтильядо.

— Что здесь происходит? — осведомился он. — Что за пьянка?

— Никакой пьянки, ваше превосходительство, — ответил секретарь. — Всего лишь обмен мнениями о диаметре Земли. Мы с этим кабальеро расходимся в оценке на три тысячи лиг.

— По поводу диаметра Земли? — удивился банкир — Да кого интересуют подобные глупости?

— Вас, — весело ответил нетрезвый Охеда, указывая на собеседника кружкой. — Чем он меньше, тем раньше мы вернемся с вашим грузом золота, гвоздики и корицы.

— Золота, гвоздики и корицы? — повторил толстяк Берарди, всерьез заинтересовавшись, потянулся за кружкой и сделал жадный глоток. — А кто говорит, что я их получу?

— Вы их получите, как только снарядите три корабля и отдадите их в мои руки.

— В чьи это ваши, можно поинтересоваться? Христофора Колумба, Алонсо, Ниньо, Хуана де ла Косы, Висенте Яньеса Пинсона или, может, Алонсо де Охеды?

— Ах! Так мы задели его за живое! — расхохотался Охеда, откинулся на спинку стула и чуть не свалился, сломав шею. — Вы произнесли мое имя последним. А тот, что пока колеблется — Хуан де ла Коса.

Толстяк, от которого слегка пахло жасмином, хотя теперь к этому аромату примешивался густой запах пачулей, как от дешевой шлюхи, похоже, на мгновение растерялся, но потом с удивительной легкостью поднял со стола кружку и оторопело спросил:

— Алонсо Охеда и Хуан де ла Коса? В самом деле?

— Да чтоб вас! — воскликнул Хуан де ла Коса, слегка запнувшись. — Да почему все твердят одно и то же? Мы что, такие важные шишки?

— Для меня — да. Вас прислал епископ?

— Он самый.

— Он сообщил вам мои условия?

— Лишь намекнул, что вас интересуют корабли, чтобы отправиться на поиски золота и специй в Индии. Это правда?

— Зависит от того, кто их поведет.

Алонсо де Охеда снова поднял кружку и показал ей на Хуана де ла Косу.

— Вас устроит лучший капитан этих морей?

Мастер Хуан де ла Коса изобразил потешный поклон с риском перекувырнуться через

голову и шлепнуться на пол, а потом махнул рукой в сторону Охеды.

— В сопровождении самого храброго капитана королевской армии?

Предложение явно привело банкира в восторг, хотя его смущали обстоятельства, в которых оно было сделано, поскольку эти двое столько выпили, что находились на грани беспамятства.

Несмотря на это, он оседлал ближайший стул и переводил взгляд с одного нежданного гостя на другого, словно пытаясь определить, насколько их слова правдивы.

— Мне не нравится мысль вручить корабли пьяницам, — наконец заявил он.

— Я никогда не смешиваю воду и вино, — ответил Хуан де ла Коса и икнул. — На земле стакан вина часто спасает, но в море может погубить... — он поднял палец и хотел что-то добавить, но внезапно рухнул, как мешок, и громко захрапел.

Хуаното Берарди посмотрел на него с отвращением, потом повернулся к Охеде, который, похоже, вот вот готов был последовать за другом, отхлебнул вина и повернулся к писцу.

— Веспуччи! — сухо приказал он. — Устройте этих кабальеро в спальне для гостей, — потом он укоризненно ткнул пальцем в сторону пустых бочонков. — Кстати, Америго, второй — за ваш счет.

16

К утру левая нога воспалилась.

Сьенфуэгос попытался подняться, но тут же застонал от боли и снова рухнул, обливаясь холодным потом.

Ему потребовалось немало времени, чтобы взять себя в руки, прежде чем он наконец решился ощупать больное место и обнаружил, что царапина на пятке воспалилась, вся ступня отекла, а вместе с ней — и большая часть икры.

— Вот ведь черти зеленые! — выругался он. — Не хватало еще охрометь!

И он понимал, что это вопрос нешуточный, ведь любая инфекция посреди джунглей была опасней ягуара, анаконды или жутких мотилонов, потому что с ними хотя бы можно было бороться, если иметь мужество и оружие, а от неизвестного яда, проникшего в кровь, не существовало никакой защиты.

Лоб горел, а тело знобило.

Сьенфуэгос прополз несколько метров, пока не добрался до особого вида лианы. Он отсек от нее кусок и сунул в рот обрезанный конец, и в горло потекла свежая вода, искрясь, словно газированная. Таким образом ему удалось утолить жажду, ставшую почти невыносимой.

Под конец, придавив нескольких муравьев, ползавших по ногам, он прислонился к дереву и закрыл глаза в отчаянной попытке привести в порядок мысли.

Канарец старался вспомнить науку крошечного Папепака, как всегда делал, когда попадал в лесу в очередную передрягу, он убедился на собственном опыте, что Папепак был единственным существом на планете, способным найти ответ на мучивший его вопрос.

Царапина выглядела довольно удручающе; он сразу отказался от мысли прижечь рану, ведь это была не обычная рана, чтобы на нее подействовала очищающая сила огня, яд уже распространился по телу, подобно щупальцам осьминога.