Уголек
Шрифт:
О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,
И то же синее море смыкается за кормою...
Здесь, увы, не было никакого моря с его теплыми водами, никакого горизонта и никакого соленого пота; и все порты, куда он мог однажды вернуться, находились слишком далеко отсюда. Здесь не было ничего, кроме снега, холода, безлюдья и бескрайней чужой земли. Хотя невежественного козопаса нисколько не интересовали завоевания, он, тем не менее, начал догадываться, что место, куда его в очередной раз забросила
Если бы он посмел заявить его превосходительству дону Христофору Колумбу, что огромная гора находится вовсе не на маленьком острове, расположенном прямо на пути к Сипанго и золотым дворцам Великого хана, а возвышается посреди огромного неизведанного континента, где никто даже не слышал о могущественном китайском императоре с его роскошью и чудесами, то он, вне всяких сомнений, окончил бы жизнь на виселице. К счастью, одним из немногих приятных моментов в ужасной ситуации Сьенфуэгоса, было то, что суровый вице-король находился далеко.
Но где?
Для того, чтобы это узнать, первым делом Сьенфуэгос должен был определить, где находится сам, а он уже давно потерял счет бесконечным поворотам, которые сделал тех пор, как покинул тлеющие развалины форта Рождества вместе со своим другом, старым Стружкой.
Ясно лишь одно: теплое море карибов с бесчисленными островами осталось далеко на севере, и сейчас перед ним на многие и многие лиги расстилалась незнакомая земля, с каждым днем все более суровая и негостеприимная, а величественный Большой Белый, очевидно — вовсе не одиноко стоящая гора, вокруг которой рыщут свирепые мотилоны, а лишь одна из вершин гигантского горного хребта, уходящего далеко на юго-запад, куда-то за горизонт.
Так где же он оказался?
Бедный гомерский пастух не сразу понял, что его расчеты оказались совершенно верными, ибо звезда странствий привела его к предгорьям Анд с их бесконечной чередой покрытых снегом вершин, многие из которых возвышались на добрых шесть тысяч метров над уровнем моря. В эти минуты он едва ли был способен обращать внимание на подобные мелочи, сейчас для него имело значение лишь одно: как можно скорее добраться до маленькой пещеры, где ждала беременная негритянка, еле живая от голода, прежде чем ночной мороз ее доконает.
О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,
И то же синее море смыкается за кормою...
Солнце показалось лишь для того, чтобы попрощаться с долгим днем, и не задержалось ни на мгновение, но предупредило истощенного Сьенфуэгоса, что время на исходе, и он ускорил шаг, пока с первыми вечерними тенями не вошел в пещеру, где рухнул на колени, совершенно без сил.
И тут же вскрикнул в отчаянии.
Уголька не было.
13
Донья Мариана Монтенегро грустила. Двое лучших друзей, Алонсо де Охеда и принцесса Анакаона, временно покинули её, а мастер Хуан де ла Коса ещё не вернулся из Испании, с ней оставался лишь верный друг Луис де Торрес, с которым она могла разделить тоску и долгие
На острове произошло немало событий: все покинули Изабеллу и основали красивый и более здоровый город Санто-Доминго. Хотя это принесло немке серьезную прибыль, она скучала по ферме и друзьям, так помогавшим ей в начале пути.
Дон Бартоломео Колумб, как и Мигель Диас, сдержали свои обещания, так что бывшая виконтесса могла считать себя очень богатой женщиной благодаря назначенному ей проценту от добычи золота в шахтах Осамы, и теперь возводила для себя в устье реки красивейший особняк.
Теперь она жила вместе с молчаливым Гаитике, верным Бонифасио Кабрерой и тремя индианками — служанками Анакаоны, которые не посмели ослушаться приказа своей королевы и сбежать в сельву. Однако разлука со Сьенфуэгосом с каждым днем становилась все более невыносимой, тем более что рядом больше не было капитана Охеды, отвлекавшего ее своими шутками.
Того в конце концов одолела жажда приключений, он устал бесконечно ждать, когда ему предложат командование экспедицией для покорения новых земель, и пришел к грустному выводу, что братья Колумбы ни за что не допустят чужака даже шагу ступить по Новому Свету. А потому он решил лично попросить позволения у испанской короны — ведь монархи, похоже, уже три года назад задумались о том, что не стоило отдавать всю новорожденную империю в капризные руки честолюбивого вице-короля.
Разочарованная и безутешная Золотой Цветок предпочла вернуться в Харагуа, в дом своего брата, вождя Бехечо, где её изредка навещал сам дон Бартоломео Колумб, видимо, тешивший себя тайной надеждой занять место отважного испанского капитана в сердце и постели прекраснейшей из гаитянских принцесс.
Летописцы так и не пришли к единому мнению касательно хитрого губернатора, привыкшего добиваться своего за счёт связей влиятельного брата Христофора. Завоевал ли он расположение прекрасной вдовы вождя Каноабо или нет, однако доподлинно известно, что он провёл с ней незабываемую неделю, в течение которой устраивал пышные праздники для испанской знати, а также прогулки по заливу на кораблях, построенных на новых судоверфях острова.
Не подлежало сомнению, что если генуэзец стремился удовлетворить лишь собственные аппетиты, то для индианки, до сих пор любившей Алонсо де Охеду, было гораздо важнее добиться от губернатора практически недостижимой привилегии для своего брата Бехечо: права по-прежнему считаться независимым правителем области Харагуа, что многие века являлась владениями его семьи.
Человек настолько искушенный в дворцовых интригах, как старший Колумб, не мог не понять, что получить верного союзника в стратегической точке острова, где его окружало столько врагов, было бы неоценимым подспорьем. Поэтому так и осталось неясным, принял ли он решение под влиянием политического чутья или личных чувств.
В конце концов, Анакаона, как и большинство жительниц Нового Света, имела весьма свободные взгляды на отношения полов и, вероятно, не видела ничего зазорного в том, чтобы переметнуться от опального капитана к процветающему губернатору, который весьма настойчиво за ней ухаживал.