Уголек
Шрифт:
Наступил вечер, от бесконечных дюн протянулись длинные тени, и канарец твердо указал вперед:
— Дорогу ты уже знаешь: к югу отсюда будет перешеек, дальше повернешь на запад, и уже через три часа выйдешь к реке. Удачи тебе!
Он удалился, ни разу не оглянувшись из опасения, что доброе сердце заставит его возглавить заранее проигранную войну. Он быстро шагал до самой зари, насколько позволяла усталость, пытаясь не думать о тех, кого оставил за спиной, и сосредоточившись лишь на спасении собственной жизни
До реки он добрался почти к полудню, и открывшееся перед глазами зрелище заставило его изумленно замереть: продравшись сквозь стену густой растительности, обрамляющей берега реки, Сьенфуэгос вдруг наткнулся на два десятка вооруженных туземцев, зачарованно смотрящих на Асаву-Улуэ-Че-Ганвиэ, которая сидела на корточках и понуро рассматривала большую высушенную тыкву, стоящую у нее между ног.
— Что это за чертовщина? — воскликнул Сьенфуэгос, не веря своим глазам. — Кто эти люди?
Негритянка взглянула на него со слезами в глазах.
— Они явились на рассвете, — хрипло прошептала она. — Сначала я подумала, что они собираются меня убить, но вместо этого они до самого полудня терли меня какими-то мочалками, то и дело окуная в воду, словно хотели отмыть... — она кивнула в сторону туземцев. — Они так до сих пор и не верят, что я черная от природы, и посадили меня на эту штуку, чтобы я в нее помочилась.
— Ну так помочись!
— Не могу! — прорыдала несчастная девушка. — Я сходила по-большому, а мочиться у меня не получается.
Сьенфуэгос пристально оглядел непроницаемые лица туземцев, все мысли которых в эту минуту были сосредоточены лишь на том, окажется ли моча африканки черного или желтого цвета.
На туземцах не было ничего, кроме тонких лиан, притягивающих члены к талии, зато лица были раскрашены разноцветными полосами, а длинные прямые волосы убраны перьями попугаев. Но несмотря даже на натянутые луки, индейцы вовсе не выглядели угрожающе, скорее, казались невинными детьми, очарованными необъяснимой тайной, выходящей далеко за пределы их понимания.
Канарец направился в сторону одного из воинов, в чьих волосах было больше всего перьев; по всей видимости, именно он был среди них главным. Сьенфуэгос попытался потребовать у него объяснений, что означают эти странные действия, однако индеец предостерегающе поднял руку и властным жестом приказал ему присоединиться к другим ожидающим.
Прошел почти час.
Дикари словно превратились в камень и совершенно никуда не торопились, а их застывшие лица не менялись, разве что время от времени туземцы моргали или прогоняли слишком надоедливую муху.
Наконец, канарец не выдержал и вышел из себя.
— Давай, мочись уже! — воскликнул он.
Африканка посмотрела на него в упор.
— Тише, сказала она. — Криком делу не поможешь. От страха у меня так всё закупорилось,
— Если ты этого не сделаешь и они не убедятся, что твоя моча вовсе не черная, дело может обернуться намного хуже.
— Думаешь, они ожидают увидеть черную мочу?
— Возможно. Они никогда не видели негритянку, а теперь вот сподобились, и быть может, захотят узнать, такая ли ты черная внутри, как снаружи... Элементарная логика!
— Я скоро возненавижу твою способность мыслить логически.
Разговор был, конечно, совершенно бессмысленным, учитывая обстоятельства, но, возможно, именно нервозность, охватившая вконец перепуганную и ничего не понимающую дагомейку, в конце концов заставила ее уступить зову природы и справить-таки естественную нужду. Долгожданная жидкость, слишком долго удерживаемая в организме, щедро заполнила тыкву и хлынула через край, что вызвало целую волну ликующего рева у внимательных зрителей.
Тот, что казался главным, тут же поднялся на ноги, взял тыкву в руки, тщательно изучил содержимое, понюхал, даже окунул туда палец, изучая температуру и плотность, и выплеснул часть наружу, чтобы его спутники могли убедиться, что это самая обыкновенная вонючая моча самого обычного человека.
Наконец, он поставил сосуд на землю, отошел от него на пару метров и, взяв из рук другого туземца зажженный факел, бросил его внутрь.
Как и следовало ожидать, факел тут же погас, и по лицам большинства дикарей расплылись широкие улыбки.
— Это не Мене! — радостно передавали они друг другу. — Это не Мене!
— О чем это они? — поинтересовалась вконец растерянная африканка. — Что они, черт возьми, имеют в виду?
— Понятия не имею, — признался канарец. — Я сам их едва понимаю.
И действительно, туземцы хоть и напоминали цветом кожи и чертами лица уроженцев Кубы или Гаити, но говорили, похоже, совершенно на другом языке. На асаванском диалекте они знали лишь несколько слов, а на грубом рычащем языке карибов, от одного упоминания которых у них сжимались зубы, а волосы вставали дыбом, словно у рассерженных кошек — и того меньше.
В конце концов, при помощи знаков и нескольких известных асаванских слов, туземцы смогли объяснить, что принадлежат к племени купригери. В их поведении не было даже намека на враждебность. Индейцы пригласили новых знакомых следовать за ними вверх по течению и двигались при этом с такой ловкой грацией, что напоминали веселую и счастливую стайку обезьян.
Туземцы шли по тропе, время от времени сворачивая в сторону на несколько метров, чтобы выхватить из воды рыбину, пронзить стрелой обезьяну-ревуна или наполнить веревочные сетки дикими фруктами; при этом они без конца шутили и смеялись, напоминая скорее беззаботных детей на прогулке, чем отряд свирепых воинов.