Уголек в пепле
Шрифт:
– Но он отрицал, что причастен к Ополчению, – сказала я. – Когда маска напал на нас.
– Так все говорят. Империя знает, что повстанцы будут отрицать свою причастность днями, даже неделями, пока не сдадутся. Мы готовились к этому. Я научил его выдерживать допросы и выживать в тюрьме. Пока он в Серре, а не в Кауфе, с ним должно быть все в порядке.
«Но как долго?» – подумала я. Мне не хотелось прерывать рассказ Телумана, но еще больше я боялась слушать его дальше. Если он говорил правду, значит, чем дольше я его слушала, тем сильнее рисковала.
– Комендант
– Лайя… подожди…
Но я сунула бумаги ему в руки, метнулась к двери и отперла замок. Он мог легко догнать меня, но не стал, а лишь наблюдал, как спешно я побежала по переулку. Заворачивая за угол, я, кажется, услышала его проклятия.
Ночью я беспокойно металась в тесной коморке, что звалась моей комнатой. Веревочная кровать впивалась в спину, крыша и стены казались так близко, что невозможно было дышать. Рана горела, а в голове непрерывно звучали слова Телумана.
Серракская сталь – источник силы Империи. Ни один меченосец не выдаст ее секрет книжнику. И все же в том, что говорил Телуман, была и правда. Когда он говорил о Дарине, то описывал моего брата очень точно – его рисунки, образ мышления. Да и сам Дарин, как и Спиро, утверждал, что он не работал ни на меченосцев, ни на Ополчение. Все это совпадало. Кроме того, Дарина, насколько я знала, не интересовало восстание.
Или интересовало? Воспоминания хлынули на меня потоком: Дарин молчал, когда Поуп рассказывал, как вправлял кости ребенку, избитому наемниками. Сжав кулаки, Дарин извинялся, когда Нэн и Поуп обсуждали последние облавы меченосцев. Дарин не замечал нас, рисуя женщин-книжников, дрожащих перед маской, детей, дерущихся в канаве из-за гнилого яблока.
Я думала, молчание моего брата означало, что он отстранялся от нас. Но, быть может, молчание становилось его утешением. Возможно, это был его единственный способ сдержать гнев, когда он видел, что происходило с его народом.
Слова Кухарки насчет Ополчения не давали мне покоя даже во сне. Я видела, как Комендант режет меня снова и снова. И каждый раз она обретала новое лицо: Мэйзена, Кинана, Телумана, самой Кухарки.
Я проснулась, задыхаясь и пытаясь оттолкнуть стены комнаты. Встала с кровати и прошла через коридор лакейской на задний двор, вдыхая ночной прохладный бриз.
Было уже за полночь, облака проносились на фоне почти полной луны. Через несколько дней будет Лунный Фестиваль, который празднуют книжники в середине лета, во время суперлуния. В этом году мы с Нэн должны были принести печенье и кексы. А Дарин должен был плясать, пока не свалится с ног.
В лунном свете устрашающие здания Блэклифа казались почти красивыми. Черный гранит отливал мягкой синевой. Сама школа была, как всегда, до жути тиха. Я никогда не боялась ночи, даже ребенком, но ночи Блэклифа были другими, их тишина давящая, тяжелая, такая, что заставляет тебя оглядываться через плечо. Эта тишина казалась живой.
Я посмотрела на звезды, низко висящие в небе, и подумала, что смотрю в бесконечность. Под их холодным взором я чувствовала себя совсем
Я не привыкла к подобным мыслям. Мы с Дарином провели столько ночей на крыше дома Нэн и Поупа – не счесть. Мы следили за Великой Рекой, Стрельцом, Мечником. Наблюдали за падающими звездами и соревновались на желание, кто первым ее увидит. Поскольку Дарин всегда обладал острым, как у кота, зрением, мне вечно приходилось воровать у соседей абрикосы или, подкравшись со спины, обливать Нэн холодной водой.
Сейчас Дарин не мог видеть звезд. Его заперли в камере где-то в лабиринтах тюрьмы Серры. И он не увидит их, пока я не дам Ополчению то, что они хотят. В кабинете Коменданта неожиданно вспыхнул свет, и я вздрогнула, удивившись, что она все еще не спит. Развевались шторы, и из открытого окна доносились голоса. Она была не одна. Я вспомнила слова Телумана: «Я никогда не видел, чтобы твой брат боялся. Он никогда не думал о том, что что-то может пойти не так. Он думал только о том, как сделать, чтобы все получилось хорошо.
Возле окна Коменданта вдоль стены поднималась старая шпалера, покрытая иссушенной летним зноем лозой. Я потрясла ее – шаткая, но взобраться по ней все-таки можно.
Вполне вероятно, что Комендант не скажет ничего полезного. Может быть, она разговаривает с курсантом.
Но зачем бы ей встречаться с курсантом среди ночи? Почему не днем?
Она тебя выпорет, – вопил внутри страх. – Выколет глаз! Отрубит руку!
Но меня уже и пороли, и били, и душили, и я выдержала. Меня искромсали раскаленным лезвием, и я выдержала.
Дарин не позволял страху брать верх над собой. Если хочу спасти его, я тоже не должна.
Зная, что долгие раздумья не прибавят мне мужества, я схватилась за шпалеру и полезла наверх. Вспомнился совет Кинана. «Всегда имей план отступления».
Я сморщилась. Слишком поздно.
Каждый шорох сандалий казался мне взрывом. От громкого скрипа зашлось сердце, я оцепенела, но в следующую минуту поняла, что это всего лишь стон решетки под моим весом.
Добравшись до верха, я все еще не могла расслышать Коменданта. Карниз находился слева, в футе от меня. Тремя футами ниже камни частично раскрошились, образовав небольшой выступ. Я вздохнула, взялась за карниз и качнулась от шпалеры к окну. Казалось, до ужаса долго ноги скребли по гладкой стене, пока я нащупала выступ.
«Только не обрушьтесь, – молила я камни под ногами. – Только не осыпьтесь!»
Снова открылась рана на груди, но я попыталась не обращать внимания на капающую кровь. Голова оказалась на уровне окна Коменданта. Если она выглянет, я – труп.
«Забудь об этом, – сказал Дарин. – Слушай». Из окна доносился прерывистый голос Коменданта, и я подалась вперед.
– …прибудет со всей своей свитой, мой Князь Тьмы. Вместе со всеми – советниками, Кровавым Сорокопутом, Черной Гвардией и большей частью династии Тайа, – приглушенный голос Коменданта казался откровением.