Угол покоя
Шрифт:
Зажигаю на свежем воздухе первую за день сигару, спичка ломается. Мое кресло – тряпично-бумажное гнездо, как минимум так же легко способное воспламениться, как обочины калифорнийских дорог. Затем вкатываюсь в дом, дверь оставляю открытой для Ады, фиксируюсь в лифте и плыву в верхний коридор, где больше воздуха и света. Отцепившись и повернувшись, вижу дверь кабинета и окна за ней и в коридоре, вижу подвижные кроны сосен за окнами, письменный стол в ожидании со стопками книг, с папками, полными бумаг и фотографий, – нечто похожее на родной дом, на жизнь, на предназначение.
Испытывают ли волки-оборотни это облегчение, это чувство безопасности, возвращаясь на рассвете в какое-нибудь заемное тело?
Мои утра принадлежат мне
Все, с чем я здесь связан, безопасно, надежно и правильно. Единственное вторжение я допустил сам, наняв Шелли, а с ней пришли все ее неопрятные сложности. Он убрался, хвала Господу, только раз мне показался на глаза, как Питер Квинт [84] , проходя вдоль моей территории, но не заходя внутрь, только заглядывая и никак определенно мне не угрожая. Чем я мог его заинтересовать? Да ничем. Если он, как я предполагаю, болтался вокруг, соображая, как оставить людоедские следы, чтобы навести страх на Шелли, то я для него ничто, просто увечный старый хрен, которому принадлежит дом. Я поднял глаза посреди своих ковыляний, и вот он за забором – жиденькая аскетическая бороденка, на голове лента с бусинами, лиловые штаны, мокасины до колен, не крадется, не прячется, просто идет вдоль забора прогулочным шагом, заложив руки за спину. Я продолжаю свои труды, бреду, шатаюсь, заставляю себя одолевать, не помню, пятый, шестой или седьмой отрезок, и мы разминулись, как случайные прохожие на улице. Он дружелюбно на меня посмотрел и мотнул головой в знак похвалы тому, чем мы пользовались вместе. “Отличная погода, – сказал он. – Отличное место”. И двинулся себе дальше между сосен. Чей лес, мне кажется, я знаю [85] , и нет, он не его.
84
Отсылка к мистико-психологической повести “Поворот винта” американо-английского писателя Генри Джеймса (1843–1916), героине которой является призрак умершего слуги по имени Питер Квинт.
85
Так начинается хрестоматийное стихотворение американского поэта Роберта Фроста (1874–1963) “Остановившись у леса снежным вечером”. Перевод Г. Дашевского.
Шелли к тому времени переселилась обратно к родителям. Решила, как я предположил, что его уже тут нет, поэтому я сообщил ей, что он еще здесь.
– Я знаю, – сказала она. – Я его видела.
– Видели?
– Да, два раза.
– То есть разговаривали с ним.
– Да.
– Все было нормально?
– Более-менее. Я к нему не возвращаюсь, но он ничего.
– Вы родителям сказали?
– Зачем? Они бы только завелись и попытались добиться, чтобы его арестовали или еще что.
– Почему он тут болтается? Все еще старается вас уговорить?
– Нравится ему здесь. – Она откинула волосы назад и испустила свое хо-хо-хо. – Вот фигня, скажите. Полюбил эти места. Почему, спрашивает, ты мне не рассказывала про Грасс-Вэлли? Это ведь место,
– Будет, по-вашему?
– Нет, – сказала она. – Это он меня так донимает. Раз не гора к Магомету, то Магомет к горе. Это пройдет. Вернется туда, где жизнь кипит. Тут ему делать нечего.
Она в нем не ошиблась, он уехал. Но от идеи оставлять людоедские следы не отказался, как видно из вчерашнего.
Я был на пьяцце, перебирался обратно в свое кресло после дневного отдыха, и тут на дорожке показался автофургон – служба доставки. Водитель выскочил с планшетом в руке и стал подниматься по ступенькам. Он увидел меня еще до того, как позвонил в дверь.
– Получатель – Расмуссен, – сказал он. – Для передачи через Хокса.
– Вы не на ту дорожку поехали, вам нужна следующая, – сказал я. – Что там у вас? Миссис Расмуссен у меня работает, она придет с минуты на минуту.
– Канарейки, – ответил водитель.
– Канарейки?
– Двадцать четыре канарейки.
И тут за его спиной, повернув из-за угла, показалась Шелли.
– Привет, – сказала она. – Что тут у вас такое?
– Он говорит, у него для вас двадцать четыре канарейки.
– Что?
– Не смотрите на меня так, – сказал водитель. – Я доставка, и только. Двадцать четыре канарейки из “Эмпориума” [86] . Куда мне их?
– Никуда, – ответила Шелли. – Это шутка какая-то чертова.
86
“Эмпориум” – сетевой универсальный магазин в Сан-Франциско.
Она подошла к фургону и заглянула внутрь. Водитель открыл заднюю дверь и достал нетяжелую, завернутую в бумагу посылку в пять футов высотой и в три шириной и толщиной. Он стащил бумагу – и вот вам пожалуйста. Со своего кресла над пандусом мне показалось, что в клетке из деревянных прутьев их больше двух дюжин.
– Кто это послал? – спросила Шелли.
– “Эмпориум”.
– Дайте на вашу бумагу посмотреть.
Он протянул ей планшет. Тем временем канарейки на свету начали трещать и щебетать.
– Ну да, это он, сучонок, – сказала Шелли, отдавая водителю планшет. – Везите обратно, это шуточки у него такие поганые [87] .
– Черт, даже не знаю…
– Везите обратно, – повторила она. – Я позвоню в “Эмпориум” и все им объясню.
Водитель пожал плечами, погрузил клетку обратно в фургон и уехал. Шелли подошла к пьяцце, где я сидел и, должен признать, смеялся. Я сказал:
– А жаль вообще-то, они бы этот дом могли оживить. По одной на каждую комнату.
87
Двадцать четыре канарейки фигурируют в комедийном американо-британском кинофильме 1970 года “Частная жизнь Шерлока Холмса”.
– Ну что за гадство! – Она плюхнулась на ступеньку рядом с пандусом, взяла в рот прядь волос и хмуро уставилась на розы. Выплюнула волосы. – Что я вам говорила. Его шутки боль причиняют. Презент. Подарочек от любящего человека. А платить мне. Сукин сын выкрал мою расчетную карту, когда я кошелек ему дала купить сигареты. Он завалит меня подарками! Мне теперь до Рождества с его проклятущими остроумными фокусами разбираться.
Не исключено, я думаю, раз такое дело. Я убрал улыбку с лица и предложил ей пойти в дом и позвонить, куда ей нужно, чтобы мы могли приняться за работу. Секунда недоверчивости, когда она выглядела так, словно я ей предложил принести пишущую машинку на чьи-то похороны, чтобы до заупокойной службы разделаться с парой писем. Потом пошла и позвонила.