Угол покоя
Шрифт:
Где-то по пути они все между собой решили. Через два дня Оливер поехал на несколько дней в Коннектикут к своим родителям, намереваясь затем отправиться на Запад, чтобы найти работу и подготовить место, где она будет с ним жить.
Явившись с пустыми руками, не имея в поддержку своего сватовства ничего, кроме надежды на будущее, момент он при этом выбрал самый удачный, когда Сюзан была настроена самым восприимчивым образом. Если тройственному союзу суждено было распасться из-за брака Огасты и Томаса (хотя они клялись, что этого не будет), то Нью-Йорк, по всей вероятности, потерял для Сюзан немалую часть привлекательности, а западное
Но какое противоборство, когда она сказала Огасте! Тут мне приходится пустить в ход воображение, однако в письмах, накопившихся за годы, есть кое-какие намеки, дающие мне знать о чувствах обеих. Я воображаю себе мастерскую на Пятнадцатой улице, где они четыре года трудились и ночевали вместе, лелея возвышенные мечты о благородном безбрачии в искусстве, и где Сюзан, подняв глаза от своей работы, нередко встречалась ими с темными глазами Огасты, пожирающими и ласкающими ее.
Теперь, однако, никаких ласк. Любовь любовью, но в обеих проснулось что-то кошачье, когти выпущены. Огаста ушам своим не верит, она в ужасе, порицает ее; Сюзан упрямо стоит на своем, возможно, чуточку торжествует. Видишь? Я не беззащитна, я не окажусь за бортом. Так они сидели, испытывая под саржей и бомбазином переживания более жаркие, чем положено утонченным особам.
– Оливер Уорд? Кто это такой вообще? Я его видела? Да ты шутишь.
– Нет, я вполне серьезно. Ты его не видела. Он был в Калифорнии.
– Тогда где ты-то с ним познакомилась?
– У Эммы, однажды под Новый год.
– И с тех пор он был в отъезде? Долго?
– Четыре года, почти пять.
– Но ты ему писала.
– Да, регулярно.
– И теперь он сделал предложение, и ты согласилась – всё по почте!
– Нет, он приехал. Неделю был у нас в Милтоне.
Огаста, сидя с опущенной головой, увидела нитку, вылезшую из оборки на платье, и вытащила ее. Пальцы разгладили кружевную тесьму. Темные сердитые глаза быстро взглянули в глаза Сюзан, и Огаста их отвела.
– Тебе не кажется странным – как мне, – что ты ни разу мне о нем не упомянула?
– Я не знала, что он станет для меня так важен.
– Но за неделю узнала.
– Да, я знаю, теперь знаю. Я люблю его. И выйду за него замуж.
Огаста встала, сделала несколько шагов по комнате, остановилась и стиснула виски основаниями ладоней.
– Я думала, между нами нет секретов, – сказала она.
Сюзан поддалась искушению и вонзила коготь в опрометчиво подставленную плоть.
– Теперь, когда есть о чем тебе сообщать, я сообщаю. Как ты мне про Томаса, когда появилось, о чем сообщать.
Огаста смотрела на нее, не отнимая ладоней от головы.
– Так вот в чем дело!
У Сюзан пылали щеки, уступать она не хотела.
– Нет, вовсе не в этом. Но если у тебя есть полное право полюбить и выйти замуж, то у меня тоже. Заранее не всегда знаешь, что к этому идет, правда же?
Огаста
– Никак от тебя не ожидала, что ты, будто девушка из магазина, влюбишься в первого смазливого незнакомца.
– Ты забываешься!
– Сю, я думаю, что забываешься ты. Чем этот молодой человек занимается?
– Он инженер.
– В Калифорнии.
– Да.
– И хочет забрать тебя туда.
– Как только найдет подходящее место, более или менее постоянное.
– И ты поедешь.
– Когда он вызовет меня, поеду.
Огаста снова принялась расхаживать, в расстройстве раз за разом мелкими движениями отбрасывала руки от головы. На ходу поправила картину на стене. Наклонила голову и прикусила костяшку пальца.
– А как же твое искусство, твоя графика? Все, ради чего мы трудились.
– Мое искусство не ахти как важно. Я коммерческий иллюстратор, ничем другим мне никогда не быть.
– Чепуха полнейшая, и ты это знаешь!
– Я знаю, что хочу выйти за него, и куда карьера его поведет, туда за ним и отправлюсь. Это будет не сразу, но и не вечность ждать. Он не опрометчив, он потратит некоторое время, чтобы утвердиться как следует. Я смогу и дальше рисовать. Он этого хочет.
– В каком-нибудь поселке рудокопов.
– Не знаю где.
Огаста не могла больше сдерживаться. Остановилась, сцепила руки перед лицом и потрясла ими.
– Сюзан, Сюзан, ты с ума сошла! Ты выбрасываешь себя на свалку! Спроси Томаса. Он никогда такого не одобрит.
– Об этом, – ответила Сюзан, как в романе, – я ни у кого, кроме себя, совета не спрашиваю.
– И совершишь ошибку, которая погубит твою карьеру и сделает тебя несчастной.
– Огаста, ты даже не видела его ни разу!
– И не хочу. Само имя его мне противно. Как он мог прийти и перевернуть твою жизнь? А как же мы с тобой?
Посмотрели друг другу в глаза, порывисто обнялись, даже рассмеялись над тем, до чего дошли в своем несогласии. Но, хоть они и уладили ссору, с места они не сдвинулись; обе были непреклонные женщины. Огаста не смягчила своего неодобрения, решимость Сюзан не ослабла. Возможно, она была в ловушке: импульсивно дала ему слово, а слово она держала всегда. Но я думаю, Оливер Уорд подействовал на нее своей мужской силой, своими историями о жизни, полной приключений, своим постоянством, своим явным обожанием. Я думаю, она впервые полюбила мужчину физически, и мне нравится, как отважно она двинулась туда, куда повлекло чувство.
Но куда именно ей двигаться, пока еще было непонятно. Некоторое время Оливер вел какие-то изыскания для Южно-Тихоокеанской железной дороги вокруг озера Клир. Затем обретался в Сан-Франциско сам по себе, не соглашался на что попало, отказывался от должностей без будущего, искал то самое место, правильное, сулившее перспективу. Несколько месяцев он жил у своей сестры Мэри, которая вышла замуж за видного и влиятельного горного инженера по имени Конрад Прагер, и наконец нашел, благодаря содействию Прагера, то, что его воодушевило. Он написал Сюзан, что станет инженером-резидентом на ртутном руднике Нью-Альмаден близ Сан-Хосе, на старом и знаменитом руднике, который поставлял ртуть для амальгамации золота на протяжении всей Золотой лихорадки. Через несколько недель он приедет к ней, они поженятся и будут жить на Западе.