Угол покоя

Стегнер Уоллес

За его худощавым профилем огни теперь загорались не так густо – видимо, иссякали и заряды, и энтузиазм. Громыхание и треск сходили на нет, но красноватый туман все еще висел над городом. В сторону от нее, равнодушно глядя на умирание ярких фонтанов, он проговорил:

– Я тоскую по поездкам верхом – а вы? Я тоскую по позированию для вас. Я тоскую по нашим разговорам. Я бы мог это вытерпеть, если бы мы хоть изредка бывали с вами наедине, как раньше.

– Но ведь был промежуток в целых три года, когда мы вовсе не виделись, а потом

я больше года жила в Виктории.

– Да. И, как только снова вас вижу, сколько бы ни прошло времени, я пропащий человек. Помните тот день в каньоне, когда вы собирались уезжать? Я, казалось, уговорил себя до этого. Мы друзья, и только. И тут гляжу от этого корраля, вижу, как вы стоите в дверях и машете, и все, рухнул, как старая развалюха. Там было покинутое место, сплошная неудача, конец всему – и вдруг вы в белом платье, безупречная, свежая, как будто собрались куда-то с визитом. Тонуть, так с музыкой – да, это по-вашему. Вы, не знаю, стояли там на холме такая храбрая и непобежденная, что…

– Храбрая? – переспросила она слабым голосом. – Непобежденная? Ну нет!

– О да. Вы – единственное, чего я и правда знаток.

– Сейчас – никакой музыки уже.

– Зато в Бойсе она гремит вовсю. Гип-гип-ура. Мы стали штатом.

Она поневоле засмеялась.

– Забавно, правда? Смешной у нас вид, жалкий даже. Давным-давно, когда мы оставили вас в Ледвилле и отправились в Мексику, я влюбилась в мексиканскую цивилизацию, в то, как изящно они ведут дом, как романтично, по-средневековому, живут…

– Я знаю. Читал в Тумстоуне ваши очерки.

– Правда? О, мне приятно. Я беседовала с вами, сама того не зная. Помните тогда эти большие усадьбы, где мы останавливались на обратном пути, – Керендаро, Тепетонго, Тепетитлан и другие? Оливер мечтал сделать тут что-то подобное. Хотел построить мне такую усадьбу. Даже плиточные полы – это мексиканское. Дом частью каменный, частью глинобитный, и он почти смыкается вокруг дворика. А когда-нибудь должен был сомкнуться полностью – ну, вы помните, как мы в каньоне все подробно планировали, – так что из наружных комнат у нас был бы вид на преображенную орошением пустыню, а из внутренних только на защищенный центр. Цветы, тишина, капающая вода, Вэн что-то напевает себе под нос.

– Может быть, еще сбудется, – сказал Фрэнк.

– Нет. Никогда.

– Думаете, нет? – спросил он, а затем сказал: – Может быть, и нет, – а затем, секунду спустя: – Думаю, нет, – а затем, после долгой паузы: – Так что мне опять в путь-дорогу.

Она молчала дольше, чем он; единственный ответ, какой находила, – отрицать то, что, она знала, было правдой, сослаться на упования Оливера, которых не разделяла нисколько.

– Может быть… может быть, они сумеют реорганизоваться. Оливер думает… Наверняка он найдет возможность нам всем быть вместе.

– Как? – спросил Фрэнк. Он сидел спиной к столбу, подтянув ноги и мягко похлопывая по ладони снятыми

перчатками. Его повернутый в профиль силуэт на фоне неба, беспокойного от огней, был все таким же неподвижным, близким и тревожащим. – И даже если бы нашел, – сказал он.

– Не надо, прошу вас, – сказала она его безучастному профилю. – Пожалуйста, придумайте способ остаться. Уедете – откуда мне взять покой?

– Останусь – откуда мне его взять?

Полусогбенная в гамаке, прижимая пальцы правой руки к больным надглазьям, она закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от боли.

– Бедный Фрэнк, – сказала она. – Простите меня. Но по-другому быть не может.

– Не может?

Два слова прозвучали из темноты с такой горечью и вызовом, что она открыла глаза и еще сильней надавила на больные места у бровей. Ее мышцы были напряжены; приходилось держать под контролем и мышцы, и дыхание. Расслабься, вдохни, выдохни, разгладь награвированное на лбу сокрушение. Изогнутый, подпирая столб, как подпирает книги на полке резная фигурка, Фрэнк сидел неподвижно и глядел в сторону от нее с видимым безразличием, полностью расходящимся с резкостью его тона. Над горячим туманом факельного шествия в небе сейчас не было ничего, кроме его, неба, собственных убогих звезд.

– Ты знаешь, душа моя, что не может, – сказала Сюзан.

Его силуэт шевельнулся; он повернулся к ней лицом.

– Вы первый раз так ко мне обратились.

– Я часто так о тебе думаю.

– Правда?

– Почему ты сомневаешься?

– Тогда ты слишком легко отказываешься, – сказал он сквозь зубы.

Ночной ветерок завернул бродячим псом с полынного нагорья и принес к ее двери, словно кость, обрывок духовой музыки. У нее выступила гусиная кожа.

– Не легко, – выговорила она с перехваченным дыханием. – Не легко.

– Тогда поехали со мной!

– Поехать с тобой? – спросила она крохотным полузадушенным голосом. – Куда?

– Куда угодно. В Тепетитлан, если хочешь. В Мексике инженер всегда найдет работу. Я знаю людей, без дела не останусь. У тебя будет estancia со всем, что тебе положено. Ты будешь дамой, какой должна быть. В другой стране, там никто…

– Фрэнк, Фрэнк, что ты предлагаешь? Какой-то постыдный побег?

– Постыдный? Ты так это называешь?

– Так люди назовут.

– Какое нам дело до людей? Тебе есть дело до публики в Бойсе?

– Это другое, – сказала она. – Что скажут дети?

– Олли устроен. Девочки маленькие.

Ее смех был с режущей кромкой. На ее собственный слух он прозвучал как визг.

– Такие маленькие, что не заметят перемену отца?

В его молчании было что-то напряженное, гнетущее, взрывчатое.

– А с их отцом-то как же? – спросила Сюзан. – Ты готов так поступить с лучшим другом?

– Ради тебя я так поступлю с кем угодно. Не потому, что мне такое нравится. А потому, что не могу с собой совладать.