Угол падения

Андреева Наталья Вячеславовна

«До чего же неуютно в этих новых районах», — подумал Леонидов и вдруг заметил мужчину с собакой, похожей на бульдога, но почему-то в полоску. Поскольку никаких бабушек на горизонте не наблюдалось и прочего праздного люда тоже, Алексей решил подойти к собачнику.

— Закурить не найдется, друг? — Ради дела можно было и отраву заглотать.

— Не курю, — ответил мужчина вполне миролюбиво.

— А чего так? Болезнь какая?

— Ага. Бедность называется.

— С работы, что ли, поперли?

— Поперли. Теперь вот с Тигрой гуляю, на лавочке сижу, греюсь на солнышке и переосмысливаю сущность бытия.

А ты чего здесь бродишь?

— Тоже переосмысливаю. Правда, в другом ракурсе. Хожу, вопросы людям задаю.

— Журналист, что ли?

— Не совсем,

— Неужели милиция?

— Она. Ничего, если я вас тоже поспрашиваю?

— Валяй. А то я без общения погибаю. Ввиду временного бездействия.

— Интересует меня один день, двадцать девятое августа. Вы свое полосатое сокровище ежедневно выгуливаете?

— А как же. Только ты мне числа не называй, скажи лучше, какой был день недели.

— А был это понедельник.

— А, ну как же, как раз в это время мы и совершали здесь свой моцион.

Леонидов почувствовал, что это и есть сегодняшний шанс судьбы.

— А не видели вы, случайно, в это время большую черную машину? Вообще-то она называется «сааб» — я вам на песочке могу нарисовать, что эта штуковина из себя представляет.

— Это я и сам тебе запросто нарисую. Друг, я любую машину темной ночью опознаю, без применения электроэнергии. Обожаю я машины. «Сааб» — это ж песня! Сиденье с подогревом, движок мощный, в северной стране сделана, значит, зимой заводится с пол-оборота. Песня!

— И была здесь эта песня в понедельник?

— Да, было зрелище. Я тот день потому и запомнил, что было на что посмотреть.

— Что ж такого случилось в тот день необыкновенного?

— Парад машин, вот что. И все я у этого дома видел первый раз. Дело было так: гуляли мы с Тигрой возле нашей любимой песочницы, когда подъехал этот самый «сааб». Вышел из него соответствующий мужик: костюм, галстук, сотовый — все при нем. И лицо такое, министерское. Вышел — и шасть в подъезд. И тут сразу же подъезжает «пассат», вполне свеженький, цвет — темно-зеленый металлик, движок один и. восемь. Подъехала машина тихо-тихо, и за кустами остановилась, вроде как чтоб незаметно было. Это в нашем-то районе, где вся растительность разовьется не раньше чем в следующем тысячелетии. Самое странное, что никто из этого «пассата» не вышел. Пока я «пассат» рассматривал, гляжу — подъезжает «гольф», темно-голубой, металлик. Красивая такая машинка, бабская. И вышла из нее женщина, шикарная такая брюнетка. И — бегом в подъезд.

И тут подъезжает «вольво», семьсот сороковая, да еще универсал. Это я тебе, друг, скажу — тачка! И цвет такой модный, жемчужно-серый. Это уже не песня, а целая поэма. Самое смешное, что водитель попытался прижаться за теми же чахлыми кустами. А «пассат»-то как увидел, что туда эта «вольво» прет, так и рванулся с места. И не жалко такую тачку! Даже крыло придурок поцарапал о железный заборчик. Тот скрежет мне до сих пор как ножом по сердцу.

Эх, почему на таких тачках такие свиньи передвигаются, а? Я бы с нее пылинки сдувал, тряпочкой каждый день полировал бы, стеклышки вылизывал. А он ее с размаху о забор! И главное, по дури. Накупят себе прав всякие уроды и давай хорошие машины разбивать! Эх!

Леонидов, уже не шевелившийся

несколько минут, боясь спугнуть неожиданную удачу, решился наконец прервать патетический монолог несостоявшегося автовладельца:

— А из «вольво» вышел кто-нибудь?

— В том-то и дело, что нет. Мужик там сидел, я его видел. В руль вцепился и замер. Ну, мы с Тигрой посмотрели на эти дела да и дальше пошли. Пока гуляли, все так и было: тот тип в «вольво» сидел, а «сааб» и «гольф» рядышком стояли.

— Когда они уехали, не знаете?

— Нет, я домой пошел, телевизор смотреть.

— Ну, спасибо. Очень вы интересно все рассказали. А если мы все это сейчас запишем?

— Да за-ради бога. Мне от милиции скрывать нечего, а в будущем — кто знает — может, и зачтется.

Когда с формальностями было покончено, Леонидов еще раз поблагодарил ценного свидетеля за показания:

— Еще раз спасибо. И желаю вам приобрести наконец свою мечту.

— Разве мечту купишь?

Мужик посвистел своему полосатому бульдогу и пошел к жиденькой деревянной скамейке наслаждаться солнышком и покоем.

А Леонидов спрятал ценные показания и направился с визитом к Ирине Сергеевне Серебряковой, припрятав в рукаве не просто козырную карту, а целого туза. С его помощью он надеялся здорово отыграться.

В квартире Серебряковых было тихо: не работал телевизор, молчал телефон. Дверь открыл худой сонный подросток, несколько минут спустя из темной кухни, кутаясь в теплую вязаную шаль, вышла Ирина Сергеевна Серебрякова. Сейчас, с растрепанными темными волосами, в старом махровом халате и пушистых розовых тапочках, она была похожа на тетку с рынка, торгующую продуктами с переносного лотка. Но чувствовала она себя в таком виде комфортно, как будто вернулась наконец к тому, что ей было предназначено с самого рождения. Выглядела Серебрякова, правда, неважно: под глазами круги, лицо несвежее и покрытое красными пятнами.

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна. Мне очень неловко вас беспокоить, но необходимо уточнить некоторые факты, которые появились в ходе следствия. Не возражаете? Вы в состоянии давать показания?

— Да, со мной все в порядке. Проходите. — Она, как тень, скользнула в свое кухонное гнездо, где в полумраке Леонидов с трудом различил брошенное на диван одеяло и небольшую подушку.

Этот маленький мирок был ее панцирем, защитой от бед и исчезающих иллюзий. Проходя к плите, Ирина Сергеевна машинально поправила несколько кружевных салфеток, провела рукой по листьям стоящих на столе цветов. Казалось, она проверяла реальность этого мира, сомневаясь в том, что он не ушел в небытие вместе с ее покойным мужем.

— Я сварю вам кофе, Алексей Алексеевич? Или, если хотите, есть борщ и какое-то мясо. Вы голодны?

«А ведь она не намного старше меня. Сколько ей: тридцать пять, тридцать шесть? Но не сорок, это уж точно. А ведет себя по отношению ко мне как мать», — подумал Леонидов, с трудом найдя в себе силы отказаться от тарелки борща.

— Нет, спасибо. Только кофе.

Он подождал, пока ароматный кофе не был разлит по маленьким фарфоровым чашечкам. Это был настоящий кофе, не имеющий ничего общего с той бурдой, что разливали по пластмассовым стаканчикам в уличных кафе. Все в этом доме было настоящим: мебель, деньги, люди и миражи.