Угловые

Лейкин Николай Александрович

— Да ваша фамилія-то какъ?

— Кренделькова… Марья Кренделькова, благодтельница.

— Кренделькова? Не помню такой. Хотя ваша фамилія такая, что легко запомнить. Вы здсь живете?

— Въ этой-же квартир существуемъ, сударыня, только въ другой комнат. Тамъ, рядомъ, я уголокъ снимаю. Махонькій уголокъ по сиротству нашему… Вотъ и квартирная хозяйка тутъ. У нея можете спросить.

— Вы въ какое общество подавали? Вдь есть много обществъ, — задала вопросъ барыня.

Марья встала втупикъ.

— Да вдь я неграмотная,

ваше высокое превосходительство, мн люди писали. А только въ такое, которое сапоги раздаетъ. Сапоги, пальто, калоши… Явите божескую милость, барыня, не оставьте сироту.

— Я членъ совта общества для пособія бднымъ теплой одеждой и обувью.

— Вотъ, вотъ… — подхватила Марья. — Такъ оно и есть… Въ эту точку… Оно… Туда мы и подавали.

— Вы замужняя? У васъ есть мужъ? — спросила барыня.

— Нтъ, сударыня… сирота…

Марья хотла сказать, что она вдова, но покосилась на Алябиху и потупилась.

— Отчего-же вы говорите: мы подавали?

— Да вдь много у насъ тутъ жильцовъ всякихъ. Вс подавали… А я сирота, совсмъ сирота. Помощи никакой.

— Но вдь все-таки чмъ-нибудь занимаетесь, работаете?

— По стиркамъ хожу, поломойствую. А только у меня, барыня, ломота въ рукахъ и ногахъ и круженіе въ голов.

— Сколько-же у васъ дтей?

Марья совсмъ забыла, о сколькихъ дтяхъ писалось у ней въ прошеніи. Она запнулась нсколько и отвчала:.

— Трое, сударыня.

Это взорвало Кружалкину. Она была зла на Марью за отдачу дровъ лавочнику, и проговорила:

— Ну, зачмъ-же врать-то барын? Барыня эдакая добрая, сама пріхала, а ты врешь.

— Да вдь одинъ у меня въ деревн,- поправилась Марья. — А другой…

— Можете показать мн вашихъ дтей? Гд они?

— Въ школ, сударыня, въ школ… Теперь такое время, — отвчала Марья.

— Не помню я прошенія Крендельковой, не помню, — покачала головой барыня. — Вы когда подали-то его?

— Да когда… Дня два ужъ какъ подала прошеніе. Я о мальчик, сударыня, прошу… о сапогахъ…

— Два дня… Ну, такъ оно еще неразсмотрно. Могло даже и не поступить ко мн,- проговорила барыня, посмотрла на лицо Марьи и спросила:- А что это у васъ глазъ-то, Кренделькова?

Марья покраснла.

— Да вотъ головокруженіе, ваше превосходительство, отвчала она. — Несла это я намедни корзиночку съ бльемъ, а у насъ лстница скользкая, оступилась я да и… Вы не подумайте что-нибудь, барыня, — прибавила она. — Конечно, не трудно у насъ и на кулакъ наткнуться, потому что народъ у насъ въ углахъ животъ фабричный, буйный, и онъ ни за что тебя въ пьяномъ вид двинетъ, а только это на лстниц, отъ круженія…

Квартирная хозяйка стояла и еле сдерживала, улыбку.

— Ну, что-жъ, покуда у меня не будетъ вашего прошенія, Кренделькова, я вамъ ничмъ помочь не могу, — сказала барыня. — Но вы все-таки считайте себя ужъ обслдованной. Показанія ваши я запишу въ мою записную книжку и ужъ сама сюда больше не пріду, ни отъ себя никого не пришлю.

А сапоги для вашего сына вы получите. Я васъ вызову къ себ повсткой.

— Много благодарны вами, барыня, — кланялась Марья. — Вамъ Богъ заплатить, что вы не оставляете сиротъ. — Но нельзя-ли, барыня, и за уголокъ, благодтельница, за меня заплатить? Всего два рубля…

Марья была уже смле. Видя снисходительность барыни, она наклонилась, чтобы поцловать ея руку, но барыня быстро спрятала руки за спину, тогда Марья приподняла голову и чмокнула барыню въ плечо. Барыня повела носомъ и строго взглянула на Марью.

— Вы водку, Кренделькова, пьете. Отъ васъ водкой пахнетъ, — проговорила она.

Марья смутилась, покраснла, но тотчасъ-же нашлась и отвчала:

— Нтъ, барыня, что вы! Точно что я сейчасъ выпила малость отъ сосдки, именинницы., а только это не отъ меня самой пахнетъ. Это отъ ногъ, сударыня… Я ноги натираю водкой, потому что у меня, ваше превосходительство, ревматизмъ въ ногахъ… Только водкой и спасаюсь. А пить — зачмъ-же?..

— Ну, смотрите. Будьте осторожны. Мы завдомо пьющимъ людямъ не помогаемъ.

— Боже избави, барыня… Что вы… Это отъ ногъ. За уголокъ-то, барыня, можно разсчитывать получить?

— Нтъ, нтъ. Что-нибудь ужъ одно: или сапоги, или за уголъ. Вы просите сапоги — сапоги и получите. Да наконецъ вы у меня и на замчаніи… Этотъ глазъ… Этотъ запахъ… Вдь я не могу проврить. Дайте мн гд-нибудь къ столу приссть, чтобъ я могла въ записную книжку записать, — обратилась барыня къ квартирной хозяйк.

— Въ кухню, ваше превосходительство, пожалуйте, — засуетилась Анна Кружалкина. — У меня тамъ столъ чистый… Сейчасъ только съ мыломъ и пескомъ вымыла.

— Ко мн, барыня, пожалуйте въ уголокъ, — приглашала Марья. — У меня тоже есть столъ…

Об женщины повели барыню изъ комнаты Охлябиной. Сзади слдовалъ лакей, за лакеемъ Охлябиха.

— А мн-то, сударыня, какъ-же быть? — заунывно спрашивала Охлябиха. — Я двченонк сапоги просила, а махонькому мальчику фуфаечку и чулочки.

— Получите, получите. Ваша просьба можетъ быть уважена. Я вызову васъ къ себ повсткой, и вы получите отъ меня билетъ на полученіе изъ лавки сапогъ, фуфайки и чулокъ.

— Нельзя-ли, благодтельница, и мн чулки въ придачу къ сапогамъ для мальченки? — клянчила Марья. — Вдь какіе холода-то стоятъ.

— Хорошо, хорошо. И эта просьба ваша можетъ быть удовлетворена.

Барыня подсла въ кухн къ столу, кинула изъ бархатнаго ридикюля изящную сафьянную книжечку съ золотымъ обрзомъ и стала въ нее записывать показанія Марьи.

— Кренделькова… — говорила она, записывая. — Вдова… живетъ въ углу… Трое дтей… невоздержна… Давно вы вдовете, Кренделькова?

— Я-то? Да ужъ лтъ десять, сударыня, — отвчала Марья и потупилась.

— А кто былъ вашъ мужъ?

— Да онъ разное… Больше поденно на работу ходилъ. Фабричный, сударыня, пишите: фабричный.