Углич. Роман-хроника

Замыслов Валерий Александрович

С первых же дней Дмитрий Иванович привел Бориску в свою книжницу.

– Батюшка твой до грамоты был не горазд. Тебя ж, Борис, хочу разумником видеть. В грамоте сила великая. Постигнешь - и мир в твоих очах будет иной. Желаешь ли стать книгочеем?

– Желаю, дядюшка, - поклонился Бориска.

И потекли его дни в неустанном учении. Поначалу Дмитрий Иванович усадил за букварь с титлами да заповедями.

– Тут начало начал, здесь всякая премудрость зачинается. Вот то - аз, а подле - буки. Вникай,

Борис. Вникнешь - из буковиц слова станешь складывать…

Не было дня, чтоб Дмитрий Иванович не позанимался с племянником. Борис был прилежен и усидчив, букварь постигал легко. Дмитрий Иванович довольно говаривал:

– Добро, отрок. Букварь осилишь, а там и за часовник примемся.

Осилил Бориска и часовник, и псалтырь, и «Деяния апостолов». А через год и писать упремудрился. Дядя же звал к новым наукам.

– Ты должен идти дальше. Стихари и каноны - удел попов и черноризцев. Но ты, Борис, рожден для схимничества. Поведаю тебе об эллинской да латинской мудрости.

Дмитрий Иванович молвил о том, мимо чего, боязливо чураясь и крестясь, пробегали многие благочестивые русские грамотеи.

– Примешься ли за сии науки, отрок? Хочешь ли узнать о народах чужеземных?

– Хочу, дядюшка. Хочу быть зело мудрым!
– воскликнул Бориска.

* * *

Засиделся допоздна. В покоях тихо; пахнет росным ладаном, душистыми травами и деревянным маслом; чадит неугасимая лампадка у киота, мирно, покойно полыхают восковые свечи в бронзовых шанданах, вырывая из тьмы строги е лики святых в тяжелых серебряных окладах.

Закрыв книгу, Дмитрий Иванович взял с поставца шандан и направился в Борискину комнату. Тот почивал на постели, укрывшись камчатым одеялом. Дмитрий Иванович залюбовался его лицом - чистым, румяным, с густыми черными бровями; разметались смоляные кудри по мягкому изголовью.

«Казист отрок. Славный поднимается молодец. Обличьем на сына покойного схож», - подумалось Годунову, и тотчас на душу навалился камень.

Не повезло Дмитрию Ивановичу на своих детей. Принесла жена Аграфена двоих дочерей и сына, жить бы им да радоваться, но Господь к себе прибрал. Дочерей - на втором году, сына через год. Горевал, винил жену, чаял иметь еще детей, но Аграфена так больше и не затяжелела. В сердцах норовил, было, спровадить супругу в монастырь, да отдумал.

«Видно, так Богу угодно. Жить мне без чад, но то докука. Постыло в хоромах без детей. Будет мне Борис за сына, взращу его и взлелею, разным премудростям обучу. А вдруг высоко взлетит».

На словах Дмитрий Иванович хоть и костерил Федора за спесь и похвальбу, но в душе он поддерживал брата и не раз, горько сетуя на судьбу, тщеславно думал:

«Годуны когда-то подле трона ходили. Ныне же удалены от государева двора, лишены боярства. Пали Годуны, оскудели, остались с одной малой вотчиной. А допрежь в силе были. Великий князь Годуновых

привечал, с родовитыми на лавку сажал. В почете были Годуны».

Терзался душой, завидовал, лелеял надежду, что наступит пора - и вновь Годуновы будут наверху.

Много передумал Дмитрий в своей костромской вотчине, а потом снарядился в Москву.

«Попрошусь к царю на службу. Авось вспомнит Годуновых».

Челобитную подал думному дьяку на Постельном крыльце - место в Москве шумное, бойкое. Спозаранку толпились здесь стольники и стряпчие, царевы жильцы²⁸ и стрелецкие головы, дворяне московские и дворяне уездные, дьяки и подьячие разных приказов; иные пришли по службе, дожидаясь начальных людей из государевой Думы и решений по челобитным, другие же - из праздного любопытства.

Постельная площадка - глашатай Руси. Тут зычные бирючи извещали московскому люду о войне и мире, о ратных сборах и роспуске войска, о новых налогах и податях, об опале бояр и казнях крамольников…

Толчея, суетня, гомон. То тут, то там возникает шумная перебранка: кто-то кого-то обесчестил подлым словом, другой не по праву взобрался выше на рундук, отчего «роду посрамленье», третий вцепился в бороду обидчика, доказывая, что его дед в седьмом колене сидел от великого князя не «двудесятым, а шешнадцатым». Свирепо бранились.

Годунов оказался подле двух стряпчих; те трясли друг друга за грудки и остервенело, брызгая слюной, кричали:

– Николи Тучковы ниже Матюхиных не были!

– Были! При князе Василии Тучковы сидели без мест! Худороден ты, Ивашка!

– Сам ты из подлого роду! Дед твой у великого князя в псарях ходил. Выжлятник!

– Вре-е-ешь, собака? Холопи, бей Тучковых!

И загуляла свара!

А Крыльцо потешалось: свист, улюлюканье, хохот.

Сбежали с государева Верха жильцы - молодцы в золотных кафтанах, уняли стряпчих.

Всю неделю ходил Дмитрий Годунов к Постельному крыльцу, всю неделю с надеждой ждал думного дьяка, но тот при виде его спесиво отмахивался:

– Недосуг!

Другу неделю ждал, третью, а дьяк будто и вовсе перестал его примечать. Скрепя сердце, отвалил думному пять рублей²⁹– и через пару дней выслушал наконец цареву милость:

– Повелел тебе великий государь быть на службе в Вязьме, - изрек дьяк, передавая Годунову отписную грамоту.

Дмитрий тому не мало огорчился: мнил среди стольных дворян ходить, а царь его, почитай, под Речь Посполитую³⁰ загнал. Но делать нечего: сам на службу напросился

Пришлось Дмитрию Годунову собираться в Вязьму.

В хоромах поджидал тиун.

– Поруха, батюшка. Исайка с Пахомкой в бега подались. Другого барина искать пошли, а куды - неведомо.