Угли войны
Шрифт:
Снился Пелапатарн. Вспоминал агонию умирающего мира, слышную сквозь стены корабля. Чувствовал его боль. Оплакивал его деревья, так похожие на Мировое Древо. Оплакивал утрату древесных духов и миллионолетних ростков. Оплакивал людей и их глупость.
Потом снился звездный корабль.
Тревожная Собака.
Провода и трубы в ее стенах. Бурчание искусственного желудка, ток искусственной крови. Ее системы, как волокна под корой, танцуют под моими пальцами.
Чинил корабль, потом спал в гнезде.
Гул механизмов,
Делал работу, потом спал, почти довольный.
Через сотни, через тысячи лет джунгли вырастут снова. Вернутся древесные духи. Все может стать как было.
Ничто не остается неисправным надолго.
Все можно исправить.
Кроме людей.
15. Сал Констанц
Под утро Престон снова постучал в мою дверь. Я, вопреки гласу рассудка, открыла. Он выглядел взъерошенным и сердитым.
– Капитан, простите, что я так опозорился.
Я придерживалась за дверную раму: приглашать его за порог не хотелось и слушать, как он оправдывается, не было сил.
– Так, уже поздно…
Престон потеребил ворот оранжевого комбинезона.
– Я совсем не хотел работать в Доме Возврата, – признался он. – Наверное, так всегда бывает, когда ты позор семьи и в Академии что ни ночь плачешь во сне и мочишь постель.
Сжав кулаки, он отвернулся, уставившись в пустынный коридор.
– Мой отец – генерал флота Конгломерата, – тихо сказал он. – Сражался на войне Архипелаго…
Я покусала губу. Я-то воевала в группировке внешников. Конгломерат нас презирал за равнодушие к традициям Старой Земли. В нашей открытости воззрениям других рас, новой философии, новым видам искусства и новым богам они видели безрассудство и наивность. Мы сторонники всеобщего здравоохранения, общественной собственности на ресурсы и инфраструктуру, а они поклоняются свободному рынку, накоплению богатств в частных руках и власти ради власти.
Война была столь же беспощадна, как и бессмысленна, обе стороны натворили зверств, а кончилось ничем.
– Вот как? – самым нейтральным тоном отозвалась я.
Теоретически мы больше не были врагами. Все это осталось в прошлом, у входных ворот перед моим первым судном Возврата. Мы с Клэй – обе из Внешних, а «Злая Собака» была крейсером Конгломерата. Все мы – отверженные и изгнанники. Как все работники Дома Возврата, мы отреклись от родины и нации и остаток дней проживем без истории и без государства, плечом к плечу с прежними противниками выполняя свой долг.
– Отец, когда понял, что я лишился уважения наших кадетов, что меня гоняют и высмеивают, забрал из Академии и записал в Дом Возврата.
– А твой рейс на «Счастливом страннике»?
– Не было, – смущенно признался Престон. – Отец подделал записи.
– Так у тебя никакого
– Только обучение в Академии.
– И долго ты проучился?
Он уткнулся взглядом в палубу:
– Полгода.
Мне невыносимо захотелось упасть в койку и зарыться лицом в подушку.
– Иди спать, Престон.
– Но…
Я затворила дверь перед его круглыми глазами и раскрытым ртом.
Я дождалась, пока хлопнет дверь его каюты. Потом, прихватив бутылку джина, выскользнула в коридор и отправилась в главный корпус корабля, в ангар у кормы.
Пока наш корабль был военным, в этом ангаре стояли две дюжины одноместных истребителей – маленьких вертких корабликов для атаки на вражеские суда и наземные цели, для перехвата и уничтожения наступающих войск. Теперь во всем огромном пространстве осталась пара стареньких челноков с тепловыми щитами, обожженными атмосферой десятков планет. Блеклая черно-белая обшивка и острые крылья придавали им сходство с пожилыми косатками. Мы их гоняли на планеты с оборудованием и персоналом, избавляя тяжеловесную «Злую Собаку» от трудных посадок на грунт.
В дальнем углу, за последним от двери челноком и штабелем ящиков, я оставила надувной спасательный плотик. От его оранжевого аварийного маяка по стенам гуляли странные тени. Низко пригнувшись, я оттянула брезентовый клапан и влезла в темное нутро. Здесь пахло плесенью и резиной, как в залежавшейся палатке, а посредине грудой валялись оставленные мною старые спасательные одеяла. Скинув сапоги, я легла и натянула их на себя.
Я не сердилась, не переживала, просто загрустила от захватившего меня под монолог Престона сознания, что это, может быть, мой последний полет и больше кораблей у меня не будет.
Смещенные капитаны становились париями. Меня никогда не возьмут на другое судно Возврата. Хорошо, если найду работу в администрации. Может, кончу кладовщиком в какой-нибудь дальней дыре – на астероиде или маленьком спутнике, – где можно будет утешаться относительным одиночеством. Единственная альтернатива – полная отставка. В таком случае я могу уже сейчас считать минуты, которые мне осталось провести в космосе. Мне бы ими упиваться, но не тянуло, а тянуло зарыться в пропахшие пылью одеяла и слышать, как скрипит и потрескивает корпус, как дребезжат и булькают трубы.
– Корабль? – обратилась я к темноте.
– Да, капитан?
Здесь не было экрана, куда она могла бы спроецировать свое изображение; голос доносился через какой-то динамик в ангаре за водонепроницаемыми тряпичными стенами плотика.
– Ты по нему скучаешь?
– О ком ты, капитан?
– О Джордже Уокере.
Маленькая пауза.
– Он мертв.
– Да, но ты по нему скучаешь?
– Я сожалею об утрате его компетенций и его общества.
Я грызла ноготь на большом пальце: