Угарит
Шрифт:
– Погоди, а как же вы смогли расшифровать письмена чужестранцев? – переспросил Шломо, удивленно хмуря лоб.
– Элементарно, Венька же знает английский, а я французский, – в запале брякнула я и прикусила язык, но было поздно.
– Что это значит «англит» и «франкит»? – вновь спросил Шломо, пристально вглядываясь мне в глаза. От его требовательного взгляда мне стало не по себе, я попыталась отвести взгляд в сторону, но крепкая мужская рука мягко и настойчиво взяла меня за подбородок и развернула так, что
– Так что это означает, «англит» и «франкит»? – с напором спросил царевич, и под его требовательным взором я против воли «отверзла уста» и постаралась объяснить и про британцев, и про галлов, и про их языки… А дальше пришлось объяснять про бумагу, карандаши, шариковые ручки. Воображаю, что он там понял из всего, что я наплела, пытаясь описать вещи, которые тут появятся через фигову тучу столетий. Бедный Шломо, не хотела бы я быть на его месте….
Однако, похоже, я зря так огорчалась за излишне любознательного принца, главное из моей бестолковой речи он все-таки понял.
– Стало быть, ты, Йульяту, и твой брат… Ведь он брат тебе?
Я заколебалась, но врать под таким пристальным требовательным взглядом было невозможно, и я, судорожно сглотнув, едва слышным шепотом призналась «Нет…».
– Как нет? – чуточку растерялся принц, недоверчиво глядя на меня. – А кто же он тогда такой?
– Муж… – все так же шепотом первый раз произнесла я то слово, которое до сих пор не осмеливалась назвать даже мысленно.
– Но зачем же ты… – поспешно отдергивая руку, с замешательством спросил Шломо, – Ты хотела ему изменить? Со мной?
– Нет, что ты, – чуть не закричала я, боясь, что сейчас он на меня обидится, уйдет, и я снова останусь совсем одна в этой чернущей холодной ночи. – Просто мне очень одиноко и тоскливо здесь, в чужой стране, и Венька на своих учениях постоянно пропадает. Мне просто хотелось немного поговорить. А с тобой тепло очень… Не сердись на меня.
– Допустим, – раздумчиво произнес Шломо, чуть-чуть отодвигаясь от меня и как-то словно подбираясь наподобие кота, когда тот сворачивается в клубок. – У вас – чужестранцев, похоже, свои обычаи. Но что скажет твой господин, если застанет тебя здесь, с чужим мужчиной?
– Не застанет, – беспечно отмахнулась я, – Он опять ушел с вашими солдатами надолго, так что мы с тобой можем спокойно поговорить. А потом я вернусь к себе, и никто не узнает о нашей встрече, если ты, конечно, не проговоришься.
– Мне с ним говорить незачем, – решительно подтвердил Шломо. – Так, стало быть, вы пришли к нам из других времен? Я верно понял тебя, Йульяту?
– Ве… – начала я и неожиданно для самой себя закончила —…нька!
И действительно, из ночного мрака внезапно соткался тот, кого я меньше всего на свете ожидала встретить этой ночью в шалаше, и без лишних слов с кулаками кинулся на Шломо.
– Прекрати,
Но меня уже никто не слушал.
Все вообще случилось как-то очень быстро: венькин рык, бросок, полет… И я было хотела заорать во всю мочь – но вовремя зажала себе рот ладонью, в прямом смысле слова. В этом мире, я уже давно поняла, чем меньше народу слышит, что у тебя проблемы, тем меньше этих самых проблем.
Только пронеслось в голове: вот укокошит этот охламон будущего великого царя – а как же потом нам быть? И как – всемирной истории?
– Не на…
А кому я это говорила, было и не понять. Венька лежал на земле, а царевич склонился над ним, и в руке у него поблескивало что-то нехорошее, у самого венькиного горла.
– Говори, кто тебя подослал!
– Не надо, прошу, – я говорила спокойно и почти ласково. В этом мире, и я это тоже уже поняла, только так можно что-то втолковать мужчинам, которые собрались тыкать друг в друга железом, – это мой муж. Он ревнует.
– Кто это с тобой? – прохрипел Венька, очень удивленный, что это он, спецназовец и герой всех будущих войн, оказался поверженным, а не его противник.
– Не со мной, а сам по себе, – ответила я, – это царевич Соломон.
– Зачем это? – таким же хриплым шепотом продолжил он.
– Беседовали…
Царевич был ошарашен не меньше Веньки, похоже, но все же решил взять ситуацию под контроль, как и полагалось августейшему отпрыску, или как это у них называется:
– Почему ты напал на меня, чужеземец?
– А нечего чужих жен уводить!
– Никто не сказал мне, что она твоя жена…
Венька молчал и глядел на меня.
– Ну, я сказала… но не сразу… только что… – залепетала я. Вот как у них легко так получается, что сразу ты же и выходишь виноватой?
– И я собрался отослать ее к тебе, – продолжил Соломон, – ибо негоже чужой жене говорить с незнакомым мужчиной. Но тебя не было, чужеземец. Ты оставил ее. Кто же в этом виноват?
– Никто! – зарычал Венька, и добавил уже матом, по-русски. Царевич не понял.
– Дело ли тебе до чужих жен? – перевел он на древнюю мову, – Следил бы ты лучше за престолом своего отца!
– Твое какое дело? – голос Соломона тоже наливался гневом, и я начинала опасаться крови всерьез…
– Мальчики…
– Мальчик – это вот этот вот царевич, – злобно бросил Венька, – его брат сегодня стал царем, при живом отце, а он с девочкой за ручки держится. А девочка так орет ни с того ни с сего, что я даже подножки не заметил! Вот он меня и повалил… дурак!
– Как ты смеешь! – лезвие кинжала уже царапало Венькину шею, а я прикидывала, что можно тут сделать… ничего, кажется, только говорить – а что говорить, я и не знала.
– Шломо… пожалуйста, не надо… это я виновата, я, а не он… Не трогай Веньку…