Удавка для опера
Шрифт:
— Капитан Комов. Капитан Савельев. Старший лейтенант Кулик, — генерал по памяти перечислил всех оперов. — Вы арестованы тоже.
Он продолжал говорить, но Степан его не слышал. В голове прокручивались тяжелые мысли.
Через прокуратуру до них добрались. Невидимый противник включил все связи. Вместо киллерской пули — арест, изолятор. Не мытьем, так катаньем.
И ведь есть к чему придраться. Незаконное проникновение в жилище Чепикова. Затем убийство людей Зеленцова. Следствие что дышло, куда повернешь, туда и поедет.
Степан не стал сопротивляться. В этом не было никакого смысла. Здание отдела наводнено вооруженными спецназовцами — не прорвешься сквозь этот заслон. Выхода он не видел, поэтому молча протянул руки, на них тут же защелкнулись наручники. Примерили стальные браслеты и его опера.
Под сочувствующие взгляды сотрудников отдела их четверых вывели во двор здания. Там уже ждала машина. А потом была дорога в казенный дом.
Их привезли в Бутырку. Прямым ходом в следственный изолятор.
— Лихо работают, гады, — угрюмо проговорил
Кулик, первым спрыгивая на землю.
Дальше процедура оформления, досмотра. Всех распределили по разным камерам.
— Эй, куда ты меня ведешь? — спросил конвоира Степан.
Тот только вздохнул.
— Извини, брат, — видимо, он уже знал, кто такой майор Круча и с чем его едят. — Распоряжение начальства…
— Чье конкретно?
Конвоир снова тяжело вздохнул. Но промолчал.
Степан думал, что его поместят в камеру к ментам. Только ошибся. Он опять, в который уже раз, почувствовал над собой тяжелую длань могущественного противника.
Его вели к уголовникам. С подачи человека из правительства. И Степан знал, зачем это нужно. Скорее всего, от него хотят избавиться навсегда. Натравят на него каких-нибудь отморозков. А завтра будет готово медицинское заключение. Смерть в результате удушения. Суицид. Или черепная травма, несовместимая с жизнью. Случайно со шконки упал.
Опасался за свою жизнь он не напрасно.; Не очень хорошая камера, куда его привели.
Восемь деревянных шконок в два яруса, восемь посадочных мест. Но в камере парятся все десять. Свободных мест нет.
Степан остановился в дверях, исподлобья обвел взглядом товарищей по несчастью. Блатные, бандиты из новых, «мужики». И паренек молоденький возле параши ютится, на своих двоих стоит. Неужто уже «петушком» сделали? Если так, то козлы здесь все вонючие.
— Ну чего встал, муфлон? — рявкнул на него мордоворот с нижней шконки.
С той, которая поближе к окну. Место козырное. Степан нехорошо улыбнулся. Взгляд его налился ртутью. И сам он собрался в сгусток убойной энергии.
— Растворись!
— Я тебе не сахар, — Степан сказал тихо. Но каждое его слово отдалось громом.
— Ты у меня сейчас сиропом станешь!..
— Не угадал ты, брат!
Степан подошел к мордовороту, навис над ним всей тяжестью своего тела. И надавил на него чугунным
— Эй, ты чо? — занервничал мордоворот.
И предпринял попытку подняться. Но Степан крепко ухватил его за шею и вжал его головой в подушку.
— Я, наверное, ослышался. И никого ты муфлоном не называл? Так? — спросил Степан.
— Не называл, — прохрипел мордоворот. И с силой ударил его коленкой в спину. А метил в голову. Только не достал.
— Ах ты, мразь! — Степан двинул его кулаком в грудь.
Этим ударом он мог остановить сердце. Но не стал этого делать. Всего лишь вырубил грубияна.
Они были примерно одной комплекции. Только Степан гораздо сильней. И он наглядно продемонстрировал это. Одной рукой схватил мордоворота за ворот рубахи, второй за штанину и оторвал от шконки. С легкостью, будто это был мешок с соломой, пронес его через всю камеру к «дальняку». И уложил его рядом с перегородкой, которая загораживала парашу.
Никто не вступился за мордоворота. Сокамерники по достоинству оценили силу Степана. Но это вовсе не значило, что с этого момента он может чувствовать себя спокойно.
— Ты кто такой? — спросил мужчина лет сорока.
На груди у него синел собор о трех куполах. Вор. В авторитете. Три ходки. Коренной обитатель крыток, пересыльных зон и лагерей.
— Я — мент! — с гордостью заявил Степан. Будто «вором в законе» назвался.
— Мент? — скривился «коренной». — Ты что, не понимаешь, куда попал?
— Понимаю.
— А ты хоть понимаешь, что ты завтра можешь не проснуться?
— А это мы еще посмотрим…
— Ну-ну…
Вор хотел что-то сказать, да передумал. Просто вяло махнул рукой. Мол, время покажет.
Ничего он не сказал, когда Степан занял освободившееся место у окна. Только зло покосился на него. И переглянулся с корешами из своей «семьи». Мол, проучить нужно мента. Но не сейчас…
В тюрьме люди живут стаями, собираются в группы по интересам — так бы сказал лектор из ГУВД. И в принципе был бы прав. Подследственные и уже осужденные на крытке живут «семьями», кучкуются по принадлежности к той или иной прослойке криминального пирога. Блатные снюхиваются с блатными, бандиты из новых ищут себе подобных, иногда примыкают к «коренным», «мужики» сбиваются с равными себе по положению. Наехали на одного, отпор дает вся «семья». Так в неволе выжить легче.
Менты тоже собираются в «семьи». Но это в специальных ментовских «хатах». А здесь, в обычной камере, Степан обречен на полное одиночество. А одиночество в его положении — это смерть.
Но так думали другие, те, кто нет-нет да кидал на него косые взгляды. Он же думал иначе. Он не просто мент, он Волчара. Уголовники боялись его на воле, будут бояться и здесь, в тюремной камере. Он установит здесь свои законы. Это нереально. Нереально для других. Но не для него…
Лязгнула железная дверь. Появился надзиратель.