Удар змеи

Прозоров Александр Дмитриевич

Днепр же вел их дальше и дальше. Быхов, Могилев, Орша.

– Все, Терентич, кончилась наша воля, - пошел к купцу князь, когда Никита молча показал ему содержимое последнего мешка после раздачи еды путникам.
– Только крошки в корзинах и мешках остались. Нужно причаливать да снедью закупаться.

– Нельзя, боярин, - покачал головой Агафий Икун.
– Не платили мы в Литве за право торга, нельзя нам сходить. Бо обложат пошлиной, ровно купцов. Как причалим в городе, так разом тиуны и мытари набегут.

– Так ведь есть нечего, нечто ты не понял?

– А

я тебе так скажу, боярин, - вскинул палец Агафий.
– На все Божья воля. Коли без еды оставил, стало быть, пост вам назначить решил. Терпите со смирением.

В этот вечер купец останавливаться не велел, и ладья неспешно кралась по Днепру, сузившемуся до ширины всего в полсотни саженей. Когда же на рассвете откуда-то издалека пробились слабые звуки колоколов, Терентич размашисто перекрестился:

– Радуйтесь, православные. Ныне мы на земле христианской. Бесам, басурманам и схизматикам воли над нами с сего места боле нет.

До Смоленска пришлось идти на веслах еще полдня - но этот путь был счастливым и легким, на голод и усталость никто не жаловался. В древнем православном городе первым делом, разумеется, путники заказали благодарственный молебен: за избавление от тягот неволи, за помощь в делах, в долгой дороге. Причастившись к плоти и крови Христовой, они позволили себе нормальный сытный обед на ближнем к причалу постоялом дворе, заняв разом почти все столы и лавки.

– Ну что, православные, - обратился к выкупленным невольникам Андрей.
– Отныне вы на святой русской земле, тут вам опасаться нечего. Кто желает, может хоть сейчас уходить.

Однако недавние рабы разбегаться не спешили.

– Ты гонишь нас, княже?
– тихо выразила общую мысль Прибава.

– Гнать не гоню, - пожал плечами Зверев, - но и не удерживаю. Вы теперь люди вольные. Кто к родным весям вернуться желает - в любой миг может уйти.

На дальнем краю стола поднялся рябой парень, низко поклонился, опустив голову ниже столешницы:

– Благодарствую тебе, княже Андрей Васильевич. Век Бога за тебя молить стану и детям своим о том завет оставлю. Дай тебе Бог здоровья, долгих лет и богатства большого.

Он попятился и вышел из трапезной. Вслед за ним никто не заторопился.

– Тут вот что, православные, - громко кашлянул Агафий Икун.
– Сами мы в Дорогобуж идем. Торг там конопляный богатый, и цены божеские. Дело ваше, но мне бы гребцы еще на пару дней не помешали. Днепр тут через лес течет, можно встать, горячего приготовить. И вам за ночлег платить не надобно.

– Я в Москву путь держу, - сообщил князь Сакульский.
– От Дорогобужа туда ближе. Кто желает, со мною отправиться может. Кто нет - в любой час свободен откланяться.

– Тогда отчаливать надобно, - поднялся со своего места купец.
– Дотемна еще пяток верст пройти успеем.

В Дорогобуже Днепр сузился настолько, что ладья, двигаясь по самой стремнине, веслами то и дело цепляла водоросли то у одного, то у другого берега. Еще день пути - и она уже запросто могла бы сесть на мель или застрять на крутой излучине. Но дальше трудяге-кораблю плыть и не требовалось.

Посидев

напоследок с купеческой командой на постоялом дворе, путники расстались. Торговые гости занялись торгом, Андрей же купил пару скакунов и вместе с Мефодием помчался вперед, оставив последние деньги Никите, чтобы тот мог кормить людей по пути в Москву. Себе на жизнь князь взял лишь два пятиалтынника - тоже только на еду.

Десять дней скачки - и Андрей наконец-то въехал в ворота своего московского подворья. Варя, что тем временем подкрашивала столбики крыльца, подняла голову, всплеснула руками и произнесла совсем не то, чем обычно привечают вернувшегося после долгого пути хозяина:

– Боже ты мой, княже! Как же тебя умучили.

– И я рад тебя видеть, красавица, - спешился Зверев, кинул поводья подскочившему сыну приказчицы.
– Какое сегодня число?

– Мартына-лисогона день…[14]

– Бо-оже мой! Почти полгода…

– Ну, не так много, Андрей Васильевич, - отставив бадейку, Варя отерла руки о юбку.
– Но четыре месяца без малого ты в нетях пребывал.

– Но из дома-то я куда как раньше отъехал. Причем ненадолго, - вздохнул Зверев.

– А царя крымского ты видел, княже?!
– поинтересовался мальчишка.

– Почти, - улыбнулся Андрей.
– Хозяина крымского хана видел и беев его. На самого же Девлет-Гирея глянуть не довелось…

Он привычно поморщился от головной боли.

– Ничего-ничего, княже. Сейчас баня поспеет, она все хвори и горести снимает. Вода там есть, дрова запасены. Токмо запалить всего и осталось… Андрюшка, оставь лошадь! Беги, затапливай. Она покамест выходится. А я князю Андрею Васильевичу корец покуда поднесу и пирожками побалую. И Мефодия тоже, как коней расседлает. Остальные-то холопы где? Отстали?

– Дней через десять догонят.

– Ну и слава Богу, - облегченно перекрестилась Варя.
– Целы.

Баня действительно привела князя в чувство. Он не только побрился, подстриг бороду, смыл с себя дорожную пыль - вместе с грязью утекла изрядная часть усталости, грусти, на время отпустила головная боль. Хотя, может статься, дело тут было не только в горячем паре, обильном щелоке и дубовых вениках, но и в том, что парила Зверева та самая Варенька, которую он некогда увидел, впервые выйдя из дома в этом мире. И она сделала все, чтобы баня доставила Андрею удовольствие…

***

Дороги ныне были долгими, сберегать время можно было, только торопя дела. На рассвете двадцать восьмого апреля князь Сакульский, сгибаясь под тяжестью московской шубы, уже требовал приема у дьяка посольского приказа Ивана Висковатого. И тот принял гостя сразу, отложив на время иные хлопоты.

– Здрав будь, Андрей Васильевич.
– Боярин встретил его не возле своего троноподобного кресла, а на полпути к двери, у заваленного грамотами стола. За столом жались к стене четверо подьячих в черных монашеских рясах - верный знак того, что ради гостя прочие дела и вправду были отставлены.