Удар отточенным пером
Шрифт:
– Они отобрали ваш фотоаппарат? – поинтересовался я.
– Нет, я успел зашвырнуть его в форточку, там уже ждал наш человек. Окна выходят на другую от забора сторону. Хрен его теперь догонишь, – удовлетворенно проговорил Жильцов.
– Экстремальная журналистика, – усмехнулся я. – А что это будет за статья?
– Это не столько для статьи, сколько материал для судебных процессов. Все по поводу закона об этой пресловутой спецодежде. Дело в том, что нескольких работников, напрямую не связанных с вредным производством, лишают из-за спецодежды
– Трудно, – кивнул я.
Алексей обернулся через плечо, подмигнул и продолжал, не замедляя хода:
– Трудно – не то слово! Невозможно! Вот ты и думай – то ли за невыполнение своих прямых обязанностей быть оштрафованным, то ли за спецодежду. Как ни крути, все плохо выходит. А руководство нанимает специальных шакалов, те ходят по территории и фотографируют – кто без обуви, кто без каски. А потом премии долой: нарушение трудовой дисциплины. Вот так вот – ползарплаты. А у девочки ипотека, а у поварихи – мать больная и трое детей. Работники в профсоюз. А мы – в суд. Так-то. Ну и в газете, конечно, фото опубликуем, чтобы все полюбовались, как сам советник по юридическим вопросам соблюдает охрану труда. Тоже надо премии лишать!
– Здорово! Так профсоюз – это тоже вы? – поинтересовался я.
– Я. Не один, конечно, но вся информационная стратегия на мне. – Широким жестом Жильцов распахнул обитую железом неприглядную дверь в первом от проходной двухэтажном здании. – Пришли!
Эти хрущевки цвета охры, хоть и находились за проходной, тоже, судя по всему, принадлежали заводу, во всяком случае, я разглядел над одним из подъездов вывеску магазина «Наш Минерал», где торговали готовой продукцией. Над железной дверью, куда вошли мы, никаких надписей не было, зато когда мы забрались на второй этаж, я увидел сразу две: газета «РАБОЧАЯ СИЛА» и профсоюз «ЕДИНЫМ ФРОНТОМ».
В сумраке довольно большой комнаты с высоким потолком сидел человек. Лишь подсветка от монитора ноутбука и зимний послеобеденный свет из единственного маленького окна освещали темное неуютное помещение, заваленное номерами газет, старыми журналами, плакатами, пачками бумаг и прочим канцелярским хламом. Человек за монитором мельком взглянул на нас и сообщил, что некто Юра поехал закачивать фото домой, чтобы тут «не накрыли». Голос у человека за компьютером был женский.
Алексей неуверенно потоптался, и на его лице снова появилось виноватое выражение:
– Я совершенно забыл… Хотел чаем угостить, но нас ведь обесточили. – Он поджал угловатые плечи, и я подумал, что совсем не так представлял себе профсоюзного лидера.
– Администрация пытается выжить нас отсюда, но мы пока боремся. – Алексей устало улыбнулся, но вдруг глаза его заискрились. – Пусть попробуют нас сковырнуть! А вообще – вот наша вотчина. Здесь и обитаем. А это Катерина, журналист.
Женщина встала из-за компьютера и направилась к нам, но на мое «здравствуйте»
– Не обращайте внимания, – шепотом проговорил Жильцов. – У нее детей хотят отобрать. Очень зла.
– Кто хочет отобрать?
– Органы опеки. Забрали в детскую комнату полиции. Они там ночь провели, плачут, домой хотят. Потому Катя сама не своя ходит.
– Как забрали?!
Я обернулся, Катерина стояла на площадке и яростно прикуривала, палец ее то и дело соскальзывал. Вдруг она повернулась к нам и пробормотала, зажимая неподожженную сигарету в углу рта:
– Ноготь сломала. Звездец какой-то, а не день!
Мальчик-Нос нежно забрал у женщины зажигалку, зажег, и она наконец прикурила.
Катерина была совсем детского роста, не толстая, но и не худая. На вид – лет тридцать пять – сорок. Лицо маленькое, скуластое, но я не заметил, чтобы сотрудница редакции выглядела как алкоголичка или наркоманка.
– За что детей отбирают-то? – шепотом спросил я.
– Не знаю, они ведь пишут по документам: угроза здоровью и жизни ребенка, а что толком – ничего не говорят, – так же шепотом ответил Мальчик-Нос. – Но это пусть не свистят. Я Катю десять лет знаю, еще когда она в цехе замерщицей работала…
– Ага, давай теперь каждому встречному-поперечному рассказывай. – Катерина внезапно вернулась, как будто выкурила всю сигарету одной быстрой затяжкой. На нас пахнуло крепким дешевым табаком.
– Это не встречный-поперечный, это Саша Берсеньев. Нас с ним сегодня вместе из приемной Селиверстова выкинули. Решили, что он со мной. А он вообще не с завода.
Наконец Катерина удостоила меня долгим презрительным взглядом:
– А не с завода, так нечего ему тут вообще делать.
– Мне пора, – проговорил я, виновато пятясь к двери.
– Вы не думайте, что это из-за вас… – шептал Алексей, на ходу натягивая куртку. – Я провожу.
Когда мы оказались на улице, Алексей продолжил:
– Катерина уверена, что детей забрали по заявлению Селиверстова и нашего генерального директора. У нее на этой почве паранойя разыгралась: везде их люди мерещатся. Боюсь, сломается наша Катя.
– А их правда забрали по заявлению Селиверстова? – изумился я.
– Ну а кого же?! – ни секунды не колеблясь, заверил Мальчик-Нос.
– Но зачем детей-то?
– Как зачем? Чтобы мы все боялись. Она свидетель в нескольких делах по незаконным увольнениям, – объяснял Жильцов как-то пугающе буднично. – У меня вот тоже двое детей. Думаете, я не боюсь?
Он быстро глянул на меня и продолжал:
– Вы – парень, я вижу, из хорошей семьи, вам этого не понять.
– Чего мне не понять? – спросил я с вызовом. Я начал подозревать, что он специально привел меня сюда, чтобы унизить.
Жильцов посмотрел на меня чуть дольше, как будто прицениваясь, и проговорил спокойно и тихо, как человек, давно и хорошо обдумавший свои слова: