Удар Молнии
Шрифт:
— Трудно тебя оспорить, — сдался Грязев и стал есть шашлык.
— Запомни, Александр, — наставительно произнес хозяин. — Кто гибнет, тот жалеет жизнь земную, кто возрождается — тот мечтает о жизни небесной.
Он оказывался противником более сильным, чем предполагалось…
— Извини, Халид, я недооценивал Восток, — признался Саня откровенно. — Впрочем, и сейчас много чего не понимаю…
— Какие твои годы, брат, — вздохнул польщенный хозяин. — Присматривайся, оглядывайся, живи, как мужчина. И все у тебя будет, что захочешь. Гарем захочешь — будет гарем,
К себе домой — в небольшой саманный домик, спрятанный в уцелевшем, не выжженном саду, — Грязев вернулся поздним вечером. По двору бродил часовой в добротном американском камуфляже и бронежилете, с французской скорострельной винтовкой и в русских кирзовых сапогах — обуви, спасающей от многочисленных ядовитых змей, выползающих по ночам в сады и дворики под виноградной лозой. Офицерское жилье в темное время суток охранялось тройным кольцом: курдские боевики были опаснее змей, проникая ночью к своим брошенным домам, чтобы взглянуть на потухшие очаги. Они тоже исповедовали ислам и считались настоящими мужчинами…
Законная жена, как и положено женщине на Востоке, поджидала мужа, сидя при свете маленького ночника, хотя окна были зашторены плотной светомаскировкой. По всей видимости, она успела получить от Бауди подробные инструкции, встретила с ласковой настороженностью и готовностью услужить.
— Прости, любимый, я недосмотрела, — заворковала она. — Нельзя ходить ночью в светлом костюме. Здесь стреляют!
Он оттолкнул ее, смел с пути и, прошагав по коврам, завалился на кровать, выставил ногу в ботинке.
— Снимай!
Валя-Лариса неловко опустилась на колени, брезгливыми пальчиками кое-как стащила один ботинок — Саня подставил второй.
— Смелее! Привыкай, у тебя служба такая… Она не ожидала подобного, однако смирилась, подавила свои чувства, постаралась остаться покорной и заботливой.
— Я тебе приготовила другой костюм, темный…
— Хочу светлый, белый! — куражливо заявил Грязев. — Здесь жаркий климат… Скажи-ка мне, жена, сколько ты получаешь за свои труды?
— Что? — Этого она вообще не ожидала. — За какие труды?
— А ты разве не работаешь у меня? Женой?
— Не понимаю тебя…
— Все деньги, что получишь, — мне! — рявкнул он. — До копейки! На Востоке, да будет тебе известно, кошелек у мужа. Это тебе не Россия, тут эмансипация под запретом Корана.
— Саша, это шутка, да? — с надеждой спросила Валя-Лариса.
Он молча двинул ногой, опрокинул ее навзничь и встал, навис, как убийца.
— Деньги — мне! Все свои побрякушки — мне! Дам то, что захочу, что посчитаю нужным! Отныне так будет!
Кажется, такое его поведение не было предусмотрено никакими инструкциями; она растерялась, стала жалкой, беззащитной. И Сане пришлось ломать себя, чтобы склониться,
— Тебя что, не научили, как обращаться с мужем?! Я тебя сейчас, тварь, выгоню на улицу! Раздетой! Курсантам отдам!
Защищая голову руками, она отползла, затем вскочила и скрылась в маленькой комнатке — женской половине дома, куда не полагалось входить мужчинам.
— Я не отпускал тебя! — прорычал Грязев. — Ко мне, стерва!
— Сейчас! — плачущим голосом откликнулась Валя-Лариса. — Я хочу отдать деньги…
Через минуту она вышла с двумя пачками долларов, боязливо протянула, опустила глаза уже без всякой наигранности — боялась его! Саня выхватил деньги, наскоро пересчитал, бросил на ночной столик.
— Это все?.. А в каком банке у тебя счет?
— У меня нет счета…
— Врешь! Наличными тебе дают на мелкие расходы. Где счет?! Банковскую карточку — мне!
На миг в ее глазах блеснула злоба, побелел аккуратный красивый нос и лицо стало холодно-мраморным. Он ждал взрыва, однако в последний момент законная жена опомнилась, с трудом натянула маску покорности.
— Хорошо… муж. Возьми карточку.
Назавтра она обязательно побежит к опекуну Бауди, все расскажет, потребует вернуть ею заработанные деньги…
— С этой минуты из дома ни шагу! — предупредил он. — Все, что требуется, принесут слуги. Увижу дальше двора — вышвырну, как блудливую кошку!
— Слушаю и повинуюсь, — не без сарказма произнесла она и удалилась на свою половину.
Саня разделся и упал на кровать; чтобы до конца отработать мужа-деспота, через некоторое время требовалось призвать в постель законную жену и заставить ее любить. Он лежал и тянул время, не в силах самого себя заставить любить, пробудить к этому хотя бы не душу, а тело. Но ощущал только ноющую, болезненную пустоту…
За три часа до общего подъема в лагере он встал, переоделся в американский камуфляж, новый, необмятый и потому неприятный для тела, взял полученный вчера автомат «узи» — кусок металла без всякой эстетической формы, придающей обычно притягательный вид оружию, и заметил, что все вокруг начинает медленно раздражать. Это было сейчас кстати… У порога вспомнил о часах и вернулся в спальню. Валя-Лариса не проснулась даже от стука ботинок, спала крепко, с мраморно-холодным лицом, со стиснутыми зубами. Несколько секунд он смотрел на нее и боролся с желанием склониться и поцеловать в сомкнутые, выцветшие за ночь губы. Отвернулся, взял часы и вышел осторожно, на цыпочках…
В доме-казарме, где жила элита центра «Шамиль», Грязев приказал дежурному сыграть тревогу. Разоспавшиеся перед утром курсанты хоть и повскакивали сразу, но собирались медленно, бестолково — роняли оружие, бегали с незашнурованными ботинками и спотыкались, наступая друг другу на шнурки, путались в бронежилетах и снаряжении. Саня терпеливо выждал, когда диверсанты встанут в строй и их командир, лейтенант-эстонец, доложит по форме.
— Очень слабо, — заключил он, вживаясь в роль инструктора. — Придется, господа, начинать с азов. Лейтенант, командуйте «отбой».