Учитель
Шрифт:
– А если навьи не заснули? Отчего это может случиться?
– Не знаю. Дай подумать… Это, знаешь, такое потрясение в их мире должно быть… Я спрошу у мертвецов, на кладбище. Завтра после обеда приходи.
– Ты с ними вот так запросто говоришь?
– А что? Я с ними столько лет…
– Значит, только два раза в год? – уточнил Нечай про навий, – больше вреда никакого?
– Погоди. Я не все еще рассказал. Мне дед их когда показал, в лесу, мне это сильно понравилось, помню! Так и тянет в их хоровод! Дай, говорю, деда, я с ними поиграю! А он говорит: нельзя с ними человеку. Им
– И… и что?
– А то. Нечисть, она нечисть и есть. Они не злые, в общем, но мертвые же… Каждый мертвец так и норовит живого мертвым сделать. Не убить, нет. Перетащить на свою сторону, уверить, что мертвому лучше, чем живому. Знаешь, что мне покойники нашептывают по ночам? У, я давно привык. Отец Афанасий говорит, что это и есть дьявольский соблазн. Шепчут, шепчут, а потом в ад утащат. Чего мне только не обещали! Но я за веру крепко держусь.
Нечай посмотрел вокруг: на пучки трав вокруг образа Николая-чудотворца, на связки чеснока, на громовые колеса на потолочных балках, на обережную вышивку рубахи. Посмотрел и кивнул гробовщику: а знает ли тот, во что верит, хотя бы приблизительно?
– Ты про навий мне говори… – улыбнулся он еле заметно, – про тепло, которое они из живых тянут.
– Да. Про навий. Так вот, сами они к людям не подходят близко: боятся. Осторожные, как звери лесные.
– А почему? Что им люди-то? Ведь они мертвые уже? – не очень-то вежливо перебил Нечай.
– Боятся. Собак боятся очень, во дворы с собаками не заходят. И людей тоже сторонятся. Навью изловить можно и в могилу уложить. Но если они понимают, что человек им зла не сделает, и если он сам к ним подойдет, то они не удержатся: станут тепло из него тянуть, пока все не вытянут. Вот и будет такой человек вроде как живой, а на самом деле на их стороне, на мертвой. За мертвецов против живых будет стоять.
Нечай грелся на печи, пока не пришли его ученики: Стенька и Федька-пес нарочно караулили Ивашку и не пускали во двор раньше времени – до ужина. Впрочем, Мишата все равно давал тому хлеба со сметаной.
Не в первый раз Нечай поймал себя на мысли, что ждет их прихода, ждет, когда закончится ужин, и мама с Полевой уберут со стола. Ему нравилось, как они морщат лбы, вспоминая слова на нужную букву, как хохочут над его картинками, как ломают перья и высовывают кончики языков, выводя на бумаге корявые строчки, как пыхтят и размазывают по лицу чернила, смахивая с глаз непослушные волосы.
– Со-ссс-на. Сссу-к, – читал Стенька с оглушительным свистом, – у со-с-ны су-к. У сосны сук! Сук у сосны! Я понял!
Да, это не фарисеи, саддукеи и иерусалимляне! Чего ж тут не понять!
– У ку-с-та с-то-ит ко-т, – медленно-медленно тянул Федька-пес, – ничего не понял…
– Прочитай еще разок, – кивал ему Нечай.
– Чего не понятно-то? – взрывался Гришка, – ко…
– Цыц, – Нечай щелкал его по лбу.
Федька читал еще раза три, все быстрей и быстрей, пока не выдавал довольно:
– Кот у куста стоит, правильно? Не люблю
– На то ты и пес, чтоб котов не любить! – толкал его Стенька со смехом.
– Ну ты! Сам! – огрызался Федька – шуток он совершенно не понимал.
– О! Напишем-ка мы слово «сам», – предложил Нечай, – Надея, какие буквы нужны?
– Слово, Аз и Мыслете, – девочка не задумывалась.
Чтоб Груша не скучала, Нечай нарисовал на ее листе бумаги сосну с суком, и та быстро вывела: «Сосна», «Сук», «У сосны сук». Она очень быстро запоминала, как пишутся слова, которые можно нарисовать или показать. Но слово «сам» Нечай ей объяснить не смог.
Всю жизнь бы учить их читать, а потом умереть и остаться тут домовым…
День второй
– Хватит! Залежался! – пинает Нечая чернец-надзиратель, – поднимайся.
Рано или поздно это должно было случиться… Не век же лежать здесь больным… Нечаю кажется: еще один день, и он сможет встать нормально. Всего одного дня не хватило… Ну что монахам надо? Не все ли им равно?
– Поднимайся, или плети схлопочешь! – нетерпеливо ворчит чернец.
Нечай втягивает голову в плечи: этого он не выдержит… По тоненькой, сухой пленке, едва стянувшей раны… Он поднимается сначала на колени и берется рукой за бревенчатую стену. От слабости рука дрожит, и пальцы срываются со стены, когда он начинает вставать.
– Давай, не прикидывайся! Ты и год пролежишь, если тебя на работу не выгнать.
Это точно. Нечай бы лежал еще год, и два, и десять. Лежал бы, и никогда не вставал. Но не хватило-то всего одного дня. Он с трудом разгибает трясущиеся от напряжения колени и вспоминает о рубахе. Надо было надеть ее, пока он стоял на коленях. А теперь придется нагибаться.
Страшная мысль пробивается сквозь сон: этого не было. Так могло бы быть, но этого не было. Он трижды поднимался на ноги после кнута, и каждый раз это происходило не так! Это не прошлое, это – его настоящее! Это – на самом деле, это не во сне!
Холодный, росный рассвет встает над рудником: Нечай смотрит в июньское бело-розовое небо, тяжело переставляя ноги. Теперь он не думает о свободе, он не хочет стать птицей и улететь, не хочет бежать по полю, раскинув руки и с разлета падать в траву: мысли о свободе причиняют невыносимую боль. Не вышло. Ничего не вышло и никогда не выйдет. До самой смерти. Так может и не стоит долго мучится?
На горизонте, на фоне розового зарева рассвета, ему видится бесконечная снежная дорога. Та дорога, по которой он ускакал от погони на невзнузданном коне. И в конце ее – поджидающие его конные монахи. Те, которых там быть не могло…
Нечай проснулся, сотрясаясь от рыданий. Скоро сны поменяются местами с явью. Скоро эти четыре месяца дома начнут сниться ему по ночам, и он сам перестанет верить, что все это случилось наяву. Скоро он проснется в холодной клети под рваным армяком, надеясь нащупать под собой теплую овчину, и не найдет ее. Что есть явь? Может, теплая овчина только снится ему, а на самом деле он давно на руднике, спит и видит счастливый сон? Слезы лились из глаз, и рыдания судорогой надрывали ребра.