Учитель истории
Шрифт:
— Без Остака я и шагу отсюда не сделаю! — нервно закричала Ана, в сердцах бросая на пол послание.
— Что там написано, что? — на чеченском спросил Астарх.
Рыдая, сумбурно, на родном пересказала содержание Ана, и они на том же, вроде непонятном для остальных языке стали о чем-то эмоционально говорить, со стороны — спорить.
— Вам возвращаться в Константинополь, в Ваш дом — нельзя, — словно понимая смысл, вмешался гость. — Арестуют. Путь Астарха уже выследили, наши люди в сыске до утра смогут сдержать ситуацию, а там — всем более
— Без сына никуда не пойду, — упрямо заартачилась Ана.
— Мы теряем время, — вроде бесстрастен голос купца. — И лучше по-доброму. — Потом угроза. — Мних очень слаб, его жизнь под вопросом… Только Астарх знает место затопления, и только Вы, сиятельная Ана, насколько нам известно, можете глубоко нырять.
— Вы о чем? — удивилась Ана, даже перестала плакать.
— Ах! — декларативно воскликнул бар Меир. — Значит, супруг Вам ничего не рассказал. Похвально, Астарх, похвально. Мних не ошибся в Вас!
— Люди! Какие-то страшные вооруженные люди окружили наш дом! Они всюду, — чуть ли не кубарем спустилась в подвал очень испуганная Артемида.
— Это наши люди, — будто успокаивал всех, важно сказал гость. — Вот утром появятся другие, которые тоже — на этом слове он сделал многозначительное ударение и выдержал паузу, — вас, Ана и Астарх, не пощадят.
— А моя сестра, Аза? — за последнее жалобно уцепилась Ана.
— Она уже здесь, — будто волшебник, все решает купец. — И все наиболее ценные вещи мы прихватили… Скоро светает… Ни у меня, ни у вас, хоть Мних категорически против насилия — выбора нет… Лучше подобру. Ведь едем в Хазарию…
На пенящемся в темноте бурливом сыром берегу, предчувствуя, что навсегда, пока не оторвали друг от друга, трогательно прощались с породненной семьей Радамиста. Вскоре мрачный силуэт Константинополя, с плененными сыном и братом, остался позади, растворился, как сон, в волнистой черни, будто его никогда в судьбе и не было. И лишь когда на востоке чуточку прояснился небосвод, в стороне, словно чудовище, из толщи воды появилось двугорбое очертание.
— Помнишь этот остров? — тоскливо шепнула Ана сестре. — Остров Басро Бейхами, где были в рабстве.
— Боги, — заскулила Аза. — Столько лет прошло, а словно один кошмарный день, в непрекращающейся никогда тоске…
— Да-а… Как тогда расстались с родными, так и сейчас. — Ана вновь тихо заплакала. — Неужели мы больше не увидим Остака и Бозурко? Неужели наш род иссякнет?.. Я думала, что со смертью Басро и Язмаша больше нет на земле плохих людей, а оказалось… как прибыли в неволе, так и убываем по нужде.
— О-о! Дела! Сколько мы с тобой вместе, и врозь, мечтали об этом дне, дне возвращения на родину, на Кавказ. И как он печален, невыносим… Чужбина то же рабство — отбирает свою дань!
Две сестры, уткнувшись в плечо друг другу, чтоб никто не слышал, тихо-тихо заплакали, а потом что-то тоскливое, ноющее на родном языке запели, и может, от этого,
— Остак! Золотой Остак! Моя последняя кровинушка, мой маленький О-с-та-а-ак!!!
Когда справа по борту, на востоке, обозначилась тоненькая сизоватая, но уже четкая линия горизонта, маленький кораблик стало сильно трясти, и Ана с горечью поняла, что они в открытом Черном море, что Босфор и Константинополь с ее сыном и братом позади; может быть, навсегда, и больше она сюда никогда не вернется, никогда…
На рассвете испарений еще маловато и еще виден берег Азии, а потом солнце, уже не так нещадно, как в разгаре лета, но еще жаляще ослепило мир, в мареве сузило линию видимости; и если раньше, в любой, даже самой рабской ситуации Ана как-нибудь постаралась бы защитить свою все еще шелковую белоснежную кожу от жгучих солнечных лучей, то теперь на все наплевать, ее жизнь позади, мысль лишь о маленьком сыне.
Вскоре по курсу показался с виду торговый, да напичканный оружием большой корабль. Не раздумывая, Ана выполнила общую команду — перебраться.
— Вас хочет видеть Зембрия Мних, — первое, что услышала Ана на этом борту.
До сих пор она всегда видела и представляла себе доктора толстым, холеным, вальяжным, а перед ней лежал тощий, обросший старик с посиневшими губами.
— Ана! — слабо блеснули его глаза, на лице подобие улыбки. — Ваша светлость! Простите, что лежу пред Вами, — все еще большой, теперь костлявой прохладно-слизкой грубой рукой он обхватил ее кисть, поднес к губам, и вновь переходя на «ты», — Ты святая, святая!.. Как я рад, теперь с нами будет удача, ты наше божество…
Слабый, болезненный, долго непрекращающийся кашель сбил его речь и дыхание, так что он не мог продолжить, однако руки Аны не выпускал, и отдышавшись, потянул к себе, и сбивчивым шепотом на ухо:
— Больше просить некого, прошу тебя, ... кха-кха-кха, прошу, похорони меня на своей родине, и хоть иногда посещай могилу.
— Чего? — грозно выпрямилась Ана, в недовольстве, в полный глас, — О какой «могиле» Вы мечтаете? А кто Остака будет спасать? — и мягче, — Зембрия, дорогой, Вам умирать нельзя, без Вас сын пропадет. Кто с императором Византии справится?
— Боже, Боже! Ты как всегда права. Ведь я нужен Остаку… Я должен, я обязан жить, я должен бороться до конца… Ана, со мной нет моего чемодана. Позови бар Меира, надо зайти в Никомидию, там мой ученик, доктор, у него есть снадобье.
Мних не знал — из-за его болезни, уже не он был главным на корабле и далее по миру; и самый богатый человек — Иехуда бар Меир, хоть и остался в тайной роли заместителя, но теперь заместитель не Мниха, а сообщество решило: новый лидер — бывший главный евнух Византии, всезнающий Самуил.