Учитель для канарейки
Шрифт:
— Когда вам будет угодно.
— Репетиции оркестра начинаются каждое утро в десять. Спектакли начинаются в восемь. Вы должны быть и театре и отметиться, — он выделил это слово с присвистом, — по крайней мере, за полчаса до начала. Вам понятно?
— Целиком и полностью.
Он хмыкнул и направился к двери, но на полпути обернулся.
— Вам известно, что случилось с вашим предшественником?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Здесь постоянно ходят разные слухи. Не обращайте внимания.
На этом он ушел.
2. Мелочи
Думая
Не стоит забывать и то, что я находился в непривычной мне обстановке. Чтобы определить, что что-то не так, не помешало бы знать, как все происходит при нормальном порядке вещей. Франция, Париж, непривычный язык, даже сама огромная Опера и происходившее в ней — все это вкупе создавало некое сбивающее с толку и в то же время не лишенное приятности ощущение, которое благополучно усыпляло мои способности.
А ведь знаков было предостаточно.
На следующее утро, твердо решив быть на месте `a l’heure [26] , я прибыл даже раньше оговоренного Леру времени и благополучно заблудился в подобных лабиринту переходах театра, пытаясь найти оркестровую яму. Сторож артистического входа — почти беззубое чудище, именуемое, как выяснилось, Жеромом — коротко указал мне на винтовую металлическую лестницу в дальнем конце вестибюля.
Вовремя (фр.) — прим. пер.
По лестнице можно было пройти как вверх, так и вниз. Решив, что мне следует идти вниз, я вскоре оказался в нескончаемом переплетении площадок и других лестниц, извилистых коридоров и маленьких дверок, я проходил мимо гигантских опор и огромных декораций, передо мной разверзались черные провалы, в которых я не столько видел, сколько ощущал бездонные пустоты. Позже, чем хотелось бы, я осознал, что двигаюсь в неверном направлении, и решил вернуться тем же путем назад.
Увы, это оказалось куда труднее, чем я воображал. Различные уровни, двери, проходы, залитые равнодушным светом, повторялись снова и снова. Как ни трудно в это поверить, я безнадежно заблудился.
Мне показалось, что эхо донесло отголоски смеха над моим глупым положением. Я впадал во все большую растерянность, но, наконец, меня выручил пожилой мужчина, несколько нетвердо державшийся на ногах, которого я встретил на одном из перекрестков. В руке у него была полупустая бутылка, и, судя по красноватому цвету лица, он употребил ее содержимое, презрев пустые формальности вроде стакана.
— А ты кто, черт возьми? —
— Я ищу яму, — ответил я, подавив чувство облегчения, охватившее меня при лицезрении, наконец-то, живой души.
— Яму, вот как? — неприятно ухмыльнулся он. — Иди себе дальше тем же путем, и ты ее найдешь, можешь не сомневаться!
— Я имел в виду, орке…
— Знаю я, что ты имел в виду, дурень! Иди за мной, — он грубо протиснулся мимо меня на узкой площадке и махнул бутылкой, приглашая идти следом. Судя по скорости, с которой он перемещался, мужчина был хорошо знаком с окрестностями, и уже через каких-то минут пять мы оказались у винтовой лестницы, с которой все и началось.
— Три пролета вверх и налево.
— Спасибо. А я просто предположил, что…
— А ты лучше здесь не предполагай, иначе о тебе больше никто не услышит, — посоветовал он, хлебнув из бутылки. — Новенький, что ли?
— Сегодня — моя первая репетиция.
Он только фыркнул на это и повторил:
— Лучше не предполагай… Знаешь, сколько здесь подвальных этажей? — и сообщил прежде, чем я успел ответить. — Пять!
— Пять? — я не сумел скрыть изумления.
— Вот именно, пять. Это здание так же глубоко, как и высоко. Там внизу даже озеро есть, — добавил он и икнул.
Я не придал значения этой информации, решив, что ее источником является алкоголь, снова поблагодарил мужчину и поспешил на свое место, боясь опоздать. Одно было ясно: если судить по испуганному скрипачу, привратнику Жерому и пьянице, который только что указал мне путь, боевой дух сотрудников этого заведения был не слишком высок.
Позже я узнал, что мой пожилой спаситель был так называемым «закрывателем дверей» — всего Опера могла похвастаться десятью такими служащими. Милосердная дирекция содержала этих пенсионеров на более чем скромном жаловании, и обязанностью их было просто ходить по зданию и закрывать все открытые двери, которые им попадутся; а дверей этих — думаю, можно догадаться — насчитывались сотни.
В этот раз мне удалось найти яму, и я успел устроиться в ряду первых скрипок до того, как появился Леру. Я как раз представился моим соседям с обеих сторон. По левую руку от меня сидел молодой человек лет тридцати с небольшим с бледно-голубыми глазами, которого звали Понелль, и который приветствовал меня теплой улыбкой; по правую — лысый шестидесятилетний мужчина с встопорщенными усами, он только коротко нахмурился в мою сторону и снова обратился к своей скрипке, одна из струн которой заметно беспокоила его. Его звали, насколько я понял, Бела. Судя по имени, он был родом из Венгрии, и от знакомства со мной восторга явно не испытывал.
Леру быстро поднялся на возвышение для дирижера и грубовато поздоровался.
— У нас новая первая скрипка — мсье Хенрик Сигерсон, — объявил он, широким жестом крупной руки махнув в мою сторону. Я кивнул. Леру водрузил на переносицу золотое пенсне (болтавшееся до того у него на шее на потертой и выцветшей шелковой ленточке) и принялся листать партитуру на пюпитре. Я воспользовался возможностью быстро достать и настроить инструмент. Музыка была из балета из третьего акта Пророка — музыка для танца на льду.