Училка
Шрифт:
— Нет! — засмеялась я и обняла брата. — Нет, нет и нет. Пожалуйста. Не надо.
— Что, возьмем четки в руки, будем молиться за врагов и жалеть их?
— Ну да, вроде того.
— Мне тоже жалко Юлию Игоревну, — неожиданно сказала Настька. — У нее все время большие прыщи, и она их замазывает на переменах. И стесняется, что она такая некрасивая.
Андрюшка посмотрел на меня, а я на него.
— Пожалуй, я все же набью морду Громовскому, мне так будет легче.
— И правда, — согласилась я. — Чем сопли жевать.
— А
— В смысле — «еще одну»? Настя!
— Ну, на первую она села, заплакала. Я ей еще подложу, она опять заплачет.
Андрюшка взял Настю на руки.
— У девочек есть другие способы борьбы, Насть. Это мы, мужчины, такие страшные, у нас волосы растут на лице, ноги огромные, голоса толстые, мы только драться можем. А вы — по-другому…
— Как? — Настька доверчиво смотрела на своего дядю.
— Тебя мама научит, да, мама?
— Мама сказала — пусть папа сам решает, куда ему ехать. С кем.
— Конечно, — я погладила ее по голове. — Настюня, слезай, отпускай Андрюшу к собственным детям. Пусть папа решает, а мы ему поможем. Нарядимся, улыбнемся.
— И прыщей у нас нет, да, мам?
— Нет и не будет, Настюня.
— Хорошо, я поняла. — Настька нахмурилась, подумала, потом сказала: — Я сейчас на Никитосе проверю. — Она заранее сладко разулыбалась, подошла к комнате и милейшим голосом проговорила: — Никитосик, ты не можешь за меня все убрать на моих полках в шкафу?
— Бэ-э-э-э!.. — заорал Никитос, выскочил из комнаты и стал стрелять в Настьку плотными бумажными шариками из какого-то самострела, который он соорудил из сломанного малышового автомата.
Настька, понятно, от неожиданности заревела.
— Не сработало, — засмеялась я.
Настька растерянно посмотрела на меня.
— Что ты! — махнула я рукой. — Это тонкая наука! Если бы так просто все было! Потом поговорим. Андрюша, иди уже, а то неудобно перед Евгенией Сергеевной.
— Мне, главное, перед своим желудком неудобно, — засмеялся Андрюшка. — Пока доеду… Ладно-ладно, не переживай, мне полезно поголодать.
Андрюшка ушел, а я, как обычно, некоторое время чувствовала пустоту и одиночество, несмотря на бурную жизнь, которая параллельно шла в детской комнате. В который раз спрашивала себя — ну не жить же нам вместе, так же не живут, так сложно будет. Нет, конечно. Но Андрюшкино место практически невозможно занять никому. Может, поэтому у меня так с мужьями? Один умер, другой меня не устроил, третий вообще мужем не стал… И все — из-за Андрюшки! Офицера российской армии, униженной своим несоответствием с новой жизнью, где всё решают деньги. Нет, офицеры, конечно, тоже согласны всё решать. Но зарабатывая сорок, а пусть и семьдесят, а даже и двести тысяч, что они решат в сравнении с теми, кто получает полтора миллиона в месяц, или же с теми — кто за полтора миллиона в месяц корячится не хочет! А ведь и такие есть. Не переделать? Россию не переделать?
Тогда как быть? Жить в своем микрокосме и думать только о нем. Кто как поел, у кого что болит, а что больше не болит, смотреть на солнце и радоваться, что есть чем смотреть, и что есть солнце? Возможно, именно так. И не пытаться решить то, что решить в принципе невозможно. Но, увы, лично мне для этого нужно сойти с ума. Чтобы не думать, не переживать о чем-то большем, чем собственный микрокосм Никитос-Настька-Андрюшка-Игоряша и я сама, не пытаться восстановить справедливость в чьем-то другом микрокосме.
Я услышала хохот Никитоса и переливчатый смех Настьки. Наверно, я все усложняю. Потому что столкнулась сейчас с трудно разрешимой проблемой. С семейством Громовских, с другой вселенной, где действуют другие законы. Но я попробую все же как-то решить эту проблему. Брать четки в руки и жалеть врагов я пока не готова.
Глава 18
— Быстрее, ну быстрее, пожалуйста! Никитос, что ты надел?.. Настя, помоги ему штаны другие найти… Да что вы, в самом деле, замерли? Встали вовремя, а теперь опоздаем, все нас ждать будут или вообще разбегутся!
— Мам, а папа скоро придет? — Настька доверчиво потрогала меня за щеку, пока я быстро наверчивала ей хвост. — Ты такая красивая, молодая…
— Спасибо, зайка. — Я поцеловала ее в тугую нежную щечку. — Ты у меня тоже очень-очень красивая.
— А почему тогда папа не идет?
— Логика мощная! Папа… Проспал, наверно.
— Мам, а долго нам ехать? Я успею поспать в автобусе? — спросил Никитос, натягивая летнюю футболку.
— Ты в машине с папой поедешь! С ним общаться будешь, а я со своим классом… Зачем ты это надел? Господи, ну что вы, как нарочно…
— Мам, кажется, папа идет!
За нашей дверью, за которой слышно всё, что происходит на площадке, раздалось характерное покхекевание. Настька гордо тряхнула головой и неторопливо открыла дверь.
— Что-то ты задержался, — сказала она тоном взрослой девочки. — Что, проспал?
— Да я… я там… — Игоряша топтался в дверях, не заходя.
— Ты что это? — удивилась я. — Что такое?
— Да я вот как-то… плохо себя чувствую… пришел сказать…
— А! — я быстро посмотрела на Игоряшу.
Да нет, выглядит нормально.
— А что с тобой?
— Голова. И живот… Тошнит как-то.
— Объелся вчера?
— Нет, аппетита нет…
Игоряша стоял передо мной вполне розовый, как обычно, со своим здоровым румянцем отлично питающегося и высыпающегося годами человека, не курящего, мало пьющего, не переутомленного, не задерганного.
— Что, может, кишечный грипп? — спросила я. — Тебе нужно идти домой и ложиться.
— Ага, да! — обрадовался Игоряша. — Я — да… Полежу там, посплю…